Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

вернуло себе свой синий цвет. А потом Люда полезла еще выше. Мальчик перестал говорить, и смех стих окончательно. С верха сваи еще не прыгал никто. Там не было площадки, чтобы встать, лишь острые ржавые края. По компании прошелся тревожный шепот, мальчик просил ее остановиться, не делать этого, умолял спуститься и прыгнуть, откуда прыгали все, потом отговаривающих голосов стало больше.

Балансируя, Люда встала на самом краю и увидела, что вода теперь, хоть и намного дальше, никакая она действительно больше не темная, на ее поверхности играли солнечные блики. Внизу ждало любимое Каспийское море, которое умело быть ласковым. Люда вспомнила всё, чему ее учили, на мгновение закрыла глаза, а потом внутри нее стало тихо, осталась только необъятная вода, синяя, в солнечных бликах, а где-то изумрудная, и вода ей ласково сказала: «Не бойся, прыгай, я просто обниму тебя». Люда посмотрела вперед, сделала глубокий вдох и начала плавно падать, а когда ее тело достаточно накренилось, она так же просто оттолкнулась ногами.

И не осталось в мире ничего, что могло насмехаться над ней, и, наверное, ничего, что было в этот момент таким же свободным. Море сдержало свое слово: полет закончился, Люда вошла в воду идеально ровно, произведя минимум брызг. Когда она показалась на поверхности воды, все свистели, ликующе орали и хлопали, а ее друг счастливо улыбался. «Я прямо стала героем, самая крутая девчонка в порту».

Это случилось в год Табора. А ее друг и был тем самым мальчиком, который неизлечимо заболел. Совершенные спасли его при помощи крови черной курицы и магических знаков. Когда уже ничего не помогало, цыгане оказались последней надеждой. Только Совершенные сделали мальчика дервишем. Вероятно, у них были на него и более серьезные планы, а все соседи считали, что тяжелая болезнь повредила рассудок ребенка. Вот тогда Люда и обратилась за помощью к своей бабушке, и они впервые в ее жизни приготовили дурную кровь. А на следующий день цыганский табор ушел. Снялся с места и бесследно исчез. Словно Совершенные поняли, что охота может быть взаимной.

Сейчас я спросил:

– Люд, а что стало с тем мальчиком? Он ведь… – Опомнился и остановил собственную руку, когда уже почти постучал себе по голове.

– Ты неисправим! – фыркнула Люда. – Всё с ним в порядке. Просто детская компания давно развалилась. Виделись за лето пару раз.

– А ты рассказала ему, что с ним было на самом деле?

– Нет, конечно. И вообще никому.

– Почему?

– А кому рассказывать? Рапунцелям? Подумай, с какой заоблачной сосны тебе пришлось бы снимать мой портфель.

– Ну не все же в мире рапунцели! – возразил я.

– Да, – согласилась она. – Я вот и нашла одного. – Улыбнулась мне, проходя вперед в школьные двери.

Звонок на перемену прозвучал совсем недавно. Как же не хотелось сейчас расставаться, даже до конца учебного дня. Чертов холодок, застрявший под ложечкой, решил попробовать свои силы на поприще дурных предчувствий.

– О-о-о, прогульщики! – громко приветствовал нас Филя, окинув взглядом наши демисезонные куртки.

– Не завидуй, – бросил я ему.

Филя ухмыльнулся: в отличие от рапунцелей, к нашим отношениям с Людой он был благосклонен, видимо, в его картине мира они служили гарантией Филиных прав на Кудрю.

Директриса вынырнула из коридора в столовую как черт из табакерки.

– Та-ак, ну, Колесников давно безнадежен, – обрадованно заявила она, повязав нас, прогульщиков, с поличным. – Но смотрю, и Штейнберг подпала под дурное влияние. Оба ко мне в кабинет с объяснительными.

Я сотворил самое невинное из всех своих возможных выражений лица и доложил с подчеркнутым энтузиазмом мальчика-паиньки, кивнув на Люду:

– Лидия Ермиловна, у меня болел живот! А она откачивала.

– Что откачивала? – оторопела директриса.

– Меня, конечно, – сказал я. – А вы что подумали?

Филя заржал, даже Люда закатила глаза, а потом не удержалась и хмыкнула.

Колючий взгляд директрисы буравил меня недолго.

– Завтра без родителей Колесников на занятия не допускается, – строго объявила она, подумала и добавила: – Я, конечно, поговорю с Танюшей Кудряшовой, но боюсь, что и в этот четверг тебе не видать вступления в комсомол как своих ушей.

– За что?! – весело пожаловался я. – Невыносимая жестокость бытия. Кстати, а уши в зеркале считаются, я их как-то видел?

– Не нарывайся, Колесников, – предупредила директриса. – А то сниму с уроков прямо сейчас. И да, вам после занятий следует пройти в медицинский кабинет за результатами обследования. Фамилии учеников, чьи медицинские карты выдадут только родителям, вывешены на доске объявлений.

– О-о-о, где было итоговое сочинение Танюши Кудряшовой, – зачем-то вставил я. Думаю, не из вредности, а всё еще волновался.

Лидия Ермиловна пропустила мое замечание мимо ушей и заметила:

– Кстати, Колесников и Филатов в этом списке. – И вдруг выражение ее лица сменилось, перестало быть злорадным. – Там ничего серьезного, не беспокойтесь, просто врач хочет побеседовать с родителями некоторых учеников.

Тон голоса сделался успокаивающим, заботливым, что ли, я даже впервые подумал, что, может, она и не плохой человек вовсе, просто работа такая. А Лидия Ермиловна уже обратилась к Филе:

– Так что и тебе, дружок, завтра придется прийти с родителями.

– А меня-то за что? – не понял Филя. Видимо, всю смысловую часть директрисиного сообщения он прослушал и сейчас возмущенно надулся. Филя, как и я, как тогда и многие из нас, всё еще пребывал в возрасте бессмертия, который очень скоро закончится. – Колесников-то с Штейнберг хоть прогулял…

– Филя, ты что, не понял? Ты неизлечимо болен! Нас с тобой поместят в больницу и изолируют до конца дней, – заверил я его. – А то смотри, уже покрываешься незаметными чешуйками. А станет только хуже! Это такая очень редкая болезнь – периферийно-варикозный монструоз называется. Я читал про нее. Проявляется доисторический атавизм, сходство человека и рептилии.

– Чего?

– Короче, не повезло нам с тобой, друг. Зато послужим делу спасения наших близких и всего человечества.

Филя нахмурился еще больше, перевел недоверчивый взгляд с меня на директрису и спросил, не совладав с нотками паники:

– Он что говорит-то?

Лидия Ермиловна вздохнула.

– Я же сказала, Колесников, не нарывайся! А ты… – Она поглядела на Филю. – Не будь таким наивным. Иногда пора начинать думать и своей головой. Даже если дружишь с лучшей ученицей школы. А теперь быстренько… марш по своим классам.

Люда незаметно пихнула меня в бок, мол, завязывай с этим цирком, и мы направились к лестнице, поднялись на второй этаж, чтобы разойтись по разные стороны школьного коридора.

– Легкость, – сказала она.

– Что?

– Это называлось «Невыносимая легкость бытия», – пояснила Люда. И пошла в свой класс. Не оборачиваясь, как-то очень по-взрослому помахала мне рукой.

А я стоял и смотрел