Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

дома стояли два холодильника, которые мама набивала едой до отказа; в эпоху всеобщего дефицита мы могли бы пережить зомби-апокалипсис, но вот маленькому шприцу с подозрительной жидкостью там места, конечно бы, не нашлось. Мама изображала из себя современную раскрепощенную женщину широких взглядов, но на самом деле была подвинута на контроле. Предки купили мне лучший велик и стереосистему того времени, но совершенно бесцеремонно совали нос во все мои дела. Я даже дневник перестал вести из-за этого. Наверное, их можно было понять, учитывая тотальную малолетнюю наркоманию (а для чего еще нужен шприц?!) на районе. Только вот легкомысленная Мутер уважала личное пространство дочери, между ними вообще сложилось какое-то неведомое мне, немного завидное доверие. Короче, мы с Людой приобрели большой, чтобы сразу бросался в глаза, набор «Юный химик». Некоторые реактивы там после вскрытия нужно было хранить в холодильнике. Уже несколько дней я изображал внезапное и горячее увлечение химией. Расчет строился на то, что среди реактивов в холодильнике затеряется мой запас дурной крови. Хочешь что-то по-настоящему спрятать – положи на видном месте. Конечно, долго такое работать не могло, но долго нам и не требовалось. Говорю же, я хитрый, уже в подростковом возрасте был хитрым.

Люда аккуратно приклеила новое перо вороны к обороту открытки, взамен того, что сыграло свою роль и осталось на другой стороне перекрестка; правда, я всё еще не мог вспомнить, как оно у меня оказалось. По Людиным представлениям, у нас в запасе оставалось два дня, может, три, но это максимум.

– Не волнуйся, экстренных случаев не будет, – снова предупредила она. – Без приглашения не придут.

– Уяснил.

– Ритуалы для них предельно важны, особенно в твоем случае.

Я тяжело вздохнул.

– Это будет странное приглашение, ближе к полуночи, – настаивала она.

– Я помню.

– Щенок заболеет…

– Будет в критическом состоянии, – продолжил я вместо нее. – Лекарства всякие не помогут, вся надежда только на них. Не волнуйся, я правда всё помню. Кроме того, что произошло… Ну там.

Она кивнула и вдруг спросила:

– Ты уже привязался к нему?

– Не знаю, – удивленно пожал я плечами. – Он очень славный. Если бы он не был их частью…

– Когда они исчезнут, провалятся сквозь землю… – Наконец ее глаза больше не были несчастными, наконец в них снова мелькнула эта знакомая жесткая, даже яростная искорка. – Он станет обычной собачкой. И всю свою жизнь будет тебе верным другом, которого ты будешь очень любить.

Я улыбнулся:

– Хорошо бы.

Она постучала пальцем по перышку на обороте открытки.

– Начнет светиться, если они окажутся рядом. Любые Совершенные, не только Григоровы.

У меня зачесался нос – настолько сильно, что пришлось потереть. Уже много лет спустя эта физиологическая реакция будет предварять мое страстное желание напиться в хлам.

– Они ближе – светится ярче. – Люда подняла указательный палец. – Ничем не выдавай, что знаешь о них, – дурачки-простофили, помнишь?! Закон бездны: мы не видим их, они не видят нас.

– И это я помню. – Вздохнул, перевернул открытку.

Моя японка-бесстыдница подбадривающе улыбнулась и снова осталась без кимоно. К моменту икс мы неплохо подготовились.

5

Уже перед самой школой я понял, что больше не могу терпеть всех этих недоговоренностей, и решился спросить:

– Я, что ли, сделал что-то… плохое? Там?!

– Ну-у, мы оба многого не ожидали, – сразу ответила Люда.

– Вот как?

– Их много, закрытых комнат. У каждого есть. Вопрос, что ты выберешь дальше.

– И что?

– Ты молодец, – произнесла она, но эта искорка чуть потемнела. – Мы справились. Мы оба – большие молодцы и всё сделали как надо. А сейчас скажи, какой был твой самый большой детский страх, можешь вспомнить?

– Тему переводишь?

– Нет. Это важно.

Я скривился.

– Ну-у… Чтобы с родителями ничего не случилось.

– Это само собой.

– А так, – пожал плечами. – Надо подумать.

– Самое время, – странно усмехнулась она.

– Ладно, подумаю, – пообещал искренне, просто навскидку сказать не мог. – А твой?

– Свая. Ты знаешь.

– В порту, что ли?

– Ага.

– Она же существовала на самом деле!

– Именно.

– Я думал, имеешь в виду что-то иррациональное.

– А она и была иррациональная.

Люда мне действительно рассказывала историю из своего детства, которая случилась, полагаю, не так давно. Словом, у них в махачкалинском порту стояла высоченная, по ее словам, причальная свая. Металлическая, ржавая, с узкими приступками. Надо было забираться на самый верхний и прыгать с него в воду. С нижнего прыгала всякая малышня и новички, и это не считалось. Средний туда-сюда, с него у Люды получалось неплохо. Пора было переходить в высшую лигу. Люда попробовала верхний, и возникла проблема. Много раз она забиралась на приступок, стояла, смотрела вниз, а прыгнуть не решалась, создавая очередь. Вода была далеко внизу и какая-то слишком темная для любимого ею Каспийского моря. Так и не решившись, она с позором слезала обратно под всё более едкие насмешки. И это продолжалось всё лето.

Люда даже в порт перестала ходить, хотя тот и занимал высшую строчку в топе местных детских развлечений, и, конечно, из-за этого страдала; всё сложнее было делать вид, что порт ей безразличен. Вдобавок свая начала сниться, была грозной, беспощадно тяжелой и насмехалась над ней, как живая. Во сне свая представала бесконечно огромной, а темная вода внизу была где-то совсем далеко. Люда рассказывала со смехом, мол, у ребенка чуть не случился нервный срыв. Наконец она заявилась в порт и без лишних слов начала забираться наверх.

Поначалу кто-то ухмыльнулся, кто-то присвистнул, потом уже вся компания также наблюдала за ней молча. Люда знала: малейшая заминка или первая же серьезная насмешка, и всё пропало – она опять полезет обратно. Поэтому прыгнула сразу. Даже не встав ровно на приступок. Да еще в последний момент страх сделал свое дело, она попыталась было снова передумать и полетела вниз кубарем. Наверное, это был самый неуклюжий прыжок в порту. Люду бросило в воздухе, она не смогла сгруппироваться и вошла в воду спиной. Когда вынырнула, дыхание перехватило, отбитая спина горела, а все смеялись, ржали как сумасшедшие. А Люда плакала, выбираясь на берег, от боли и обиды. Но один мальчик не смеялся. Он сказал ей, что если сейчас сразу же не повторить, то больше никогда не прыгнешь, а они так и будут смеяться. Он был ее другом и когда-то учил прыжкам, правда, с нижнего приступка. Люда продолжала плакать («по-моему, я ревела»), когда снова полезла на сваю. Мальчик говорил ей, что надо делать.

Беспощадные шуточки стали стихать, возможно, в предвкушении нового аттракциона. Люда встала на приступок и поняла, что теперь она полностью спокойна. Море