Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

2

Черное солнце вырежет тебе половину сердца, и оно больше не будет болеть. И ты станешь сильнее.

Я ведь видел во сне еще кое-что. И радовался вместе с гудящей толпой. Только это был не сон. Не совсем сон – воспоминание о том, что произошло с нами по ту сторону перекрестка. А еще я видел Ворону. Правда, до сих пор не знаю хронологии: что произошло раньше, позже или одномоментно, это потом воспоминания выстроились в цепочку. Там, по ту сторону перекрестка, время действительно бежит по-другому, иногда быстрее, чаще медленнее, а иногда в разные стороны.

Ворона и помогла вспомнить.

* * *

Я проснулся вечером почти здоровым. Нет, конечно, через час симптомы этой странной болезни, «болезни перекрестка», вернутся и будут допекать меня пару следующих дней, но уже в гораздо более легкой форме. Кроме ночи: ночью к симптомам добавятся галлюцинации, как после первой встречи с перекрестком, и необходимость неоднократной смены постельного белья, мокрого от моего пота («спи, маленький, я только сменю одеяло»), а еще невольные слезы, которые я вынужден буду скрывать. Потому что вспомню всё. Ну, или, за редким исключением, почти всё.

* * *

«Посмотри, какое оно уродливое! Разве оно достойно жить?»

В принципе, можно было сразу сообразить, что весь этот камнепад с небес летит в одну сторону. Туда, где чудовище жалобно протягивает ко мне свои корявые птичьи лапы. Ох, и достается ему! Булыжники цепляют его по пути и летят дальше, за спиной мерзкой твари уже целая гора камней образовалась.

Это удивительное место. Здесь мне больше не горько и не больно; я смеюсь и доволен – всё ровно и приятно, – я почти счастлив. Вибрации этого гула пронизали меня, словно всепроникающие струи, и на волне этого звука мне открывались удивительные вещи и очень странные места. При желании я мог бы увидеть рождение миров и прекрасную беспощадность Вселенной. Вой ветра смешивается с гулом и свистом камнепада, а мне всё нипочем. Кто ты, чудовище? Кто ты, жалкий монстр, почему протягиваешь ко мне свои жалкие лапы? С чего взял, что можешь искать защиты у меня?! Ведь ничего, кроме брезгливости, ты у меня не вызываешь. Ты обманывал и теперь несешь заслуженную кару…

«Скажи мне прямо: ты считаешь, что наш мальчик мог принять какую-то гадость? Она ведь девочка из неблагополучной семьи…»

Опять голос мамы будит меня. Обсуждают с отцом мою персону, и не только мою.

«Знаешь, что я считаю? – говорит отец. – Хватит от него откупаться дорогими подарками, немного на взятку похоже. Пора с ребенком поговорить…»

«Взятку? Да как ты смеешь?! У нашего сына всё самое лучшее, я ишачу в три погибели…»

Господи, опять ругань пошла. Оставьте уже меня в покое. Невозможно больше. Поворачиваюсь на другой бок и закрываюсь одеялом с головой, чтобы их не слышать.

Но сон снова немного сменился. Нет, гул, ветер, свистящие камни, разрезающие черноту перед глазами, – всё на месте. Даже жалкое чудовище, которое гибнет, протягивая ко мне птичьи лапы со всё более ускользающей надеждой. Но сменилось мое ощущение. Я почти больше не смеюсь, хоть взошедшее черное солнце и отливает на моей коже.

«Ты наш мальчик! Вставай рядом. И пелена рассеется».

Но что-то не так. Я смотрю на чудовище и… Ведь невозможно проснуться во сне? Почему я думаю про губную гармошку и опять о том, что я потерялся?! Я ведь изгнал из сердца всю горечь. Неужели мне жалко это убогое чудовище? Что за нелепое сострадание, почему какая-то частичка меня не хочет, чтобы оно погибло? Милосердие к живому – об этом мне говорили. Кто?

«Она ведь девочка из неблагоприятной семьи. Говорят, ее мать гулящая. Именно такие брошенные дети попадаются в преступные сети. Понимаешь, о чем я говорю?»

С ума сойти, мама, какие, на хрен, сети! Что ты несешь? Ты ведь ее совсем не знаешь!

Какая-то частичка меня не хочет, совсем не хочет, чтобы чудище погибло. Какая-то частичка, где больно, очень больно. Но что-то во мне согласно на эту боль.

«Она может обманывать его. Наш мальчик очень доверчивый. Если она… Посмотри, что я нашла в холодильнике в наборе “Юный химик”».

«Что это – шприц?»

«Ты должен поговорить с ним по-мужски».

«Хорошо, – нехотя соглашается отец. – Как оклемается, поговорю с ним. И об этой его подружке. Как там ее фамилия…»

Я снова переворачиваюсь. Не хочу их слышать и видеть не хочу. Мне горько, как никогда в жизни. Не знаю, текут ли слезы или мне это снится.

Боль живет там, где она мне говорила. В сердце. И это его отрезанная половина может перестать сейчас болеть, потому что погибнет под камнепадом. И Кудря права со своим сочинением, нет, Кудря здесь ни при чем, это Экзюпери. И это Люда, и внутри меня – она говорила – всегда есть на что опереться. Только я потерялся, знаю теперь наверняка. Люда, которую я, оказывается, люблю до нестерпимой боли, и у меня горит и что-то стонет в груди, вот-вот разорвет. Почему мне так горько, ведь совсем недавно всё было нипочем? Разве любовь должна приносить боль, а не вот эту чудесную легкость, когда летишь как на крыльях и каждая клеточка твоего существования пропитана радостью? Подношу губную гармошку ко рту, хотя никогда не умел играть. А гул обращается ко мне напрямую:

«Не делай этого, тебя обманывали.

Ты еще не знаешь, сколько в этом мире боли.

Эта пелена целиком состоит из боли.

Но теперь ты дома.

Вставай рядом с нами, и пелена рассеется».

…Просто дую в гармошку. И неожиданно сквозь гул ко мне начинает пробиваться песенка Beggin, как тогда было написано на виниловой пластинке вокально-инструментального ансамбля Shocking Blue. Ее любимая песенка.

«Как там ее фамилия? Шопенгауэр?»

«Господи, ты бы хоть для приличия сделал вид, что тебе небезразличны дела нашего сына! Хотя бы что не меньше интересны, чем все эти литературные философы. Эгоист! – возмущена мама. – Штейнберг – так ее зовут. Они, кстати, с прошлого класса дружат. Мальчик мог подпасть под ее влияние, а мы ничего не знаем. Никогда не делай так больше».

А потом мама говорит отцу что-то странное, и теперь я наверняка уверен, что это сон. Она говорит: «Никогда не позволяй солнцу чернеть!»

Да, я обещал. Там, на границе, где обещания обладают особенной силой. Что-то мелькнуло в облике чудовища, словно бы знакомое. И гул даже на мгновение притих и тут же попытался спрятать эту заминку недоумения. Сделался громче и