Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

наоборот, на меня больше не смотрела и, скользя взглядом по классу, быстро проскакивала мою парту, будто там было пустое место. Какое-то время ничего не происходило, прерванный урок вошел в свою колею. А потом А-Гэ, следуя школьной программе, произнесла:

– And I love it.

И Кудря тут же подхватила, вроде шутливо и негромко, но все услышали.

– And I love you too, baby, – низким грудным голосом выдохнула она.

А потом вперилась взглядом в Филю, тот молчал. В него словно кочергу воткнули. Кудря нетерпеливо ткнула его локтем в бок, а потом снова нежно и обещающе накрыла Филину руку ладошкой, начав ласково водить по ней пальцами. И Филя, развалившись на стуле, заверещал. Я с изумлением уставился ему в затылок. Заверещал Филя высоким голосом, чуть ли не дискантом, как понимаю, пытаясь изображать любовные девичьи стоны:

– А-а, а-а-а, еще, еще, а…

Засмеялись громко, заржали в голос немногие, но не только рапунцели.

– Филатов! – гаркнула А-Гэ, буравя Филю взглядом. – Еще раз позволишь себе что-нибудь подобное, не допущу до занятий до конца четверти.

И Филя захлопнул рот.

– Вот дурак-то, – радостно сказала Кудря.

А-Гэ посмотрела на нее как-то беспомощно. Засмеялись-то немногие, но вот этих быстрых взглядов украдкой прибавилось.

– Козел! – гневно выругалась Рита Старостина. Поднялась с места и начала складывать вещи.

А-Гэ нерешительно смотрела на нее. Надев рюкзак, Рита двинулась к выходу. Поравнявшись с Филиной партой, она сделала то, чего от нее точно никто не ожидал.

– Сволочь! – презрительно выдавила Рита и скинула все Филины вещи, тетради и учебники, на пол. Часть вещей Кудри тоже оказалась на полу.

– Эй, поосторожней, – возмутилась Кудря.

– Заткнись, стерва, – бросила Рита. И зашагала дальше.

А-Гэ оказалась у нее на пути.

– Старостина, куда ты?

– Не хочу растерять остатки уважения, – объяснила Рита. И просто прошла мимо. Громко грохнула дверью.

А-Гэ вздрогнула. И еще более беспомощно посмотрела на меня. Тут же отвернулась. А то бы увидела, как я ответил ей непонимающим взглядом. И почему-то сразу недобро усмехнулся. Откинулся на спинку стула и протянул:

– Та-ак…

Казалось, А-Гэ стоило немалых усилий вновь обернуться ко мне.

– Так… вот. – Она с трудом разлепила губы, ей даже пришлось чуть кашлянуть. – Тебе, наверное, следует сходить за ней.

Я пристально глядел на нашу интеллигентную учительницу, моя щека непроизвольно дернулась.

– Полагаете? – услышал я свой собственный бесцветный смешок. – Конечно, следует! Может, хоть она объяснит, что тут происходит.

Поднялся, принялся нарочно неспешно собирать свои вещи. Теперь многие наблюдали за мной с опаской, словно кто-то перегнул палку, и теперь от меня стоит ожидать выходки – в лучшем случае схожей с Ритиной. Тишина наэлектризовалась. По-моему, даже сама А-Гэ уже ждала, чтобы я побыстрее удалился восвояси, чтобы продолжить привычный урок. Подумал о рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда». В Советском Союзе религии не было, знаний о библейских сюжетах черпать было негде, кроме как из-под полы. Благодаря творению сэра Эндрю Ллойда Уэббера удалось узнать, как Понтий Пилат «умыл руки». Быстро посмотрел на А-Гэ. Я, наверное, еще ничего не понимал, кроме того, что здесь творится какая-то мерзость. И что по всему выходит: у Риты Старостиной есть железные яйца, как я всегда подозревал, а у А-Гэ – нет. Пространство вокруг вдруг сделалось ватным, как во сне, когда твои усилия проваливаются в мягкую, вязкую пустоту, и такое же ватное и стылое наполнило мне грудь.

– Еще поговорим! – бросил я Филе, направляясь к двери.

Он громко засопел, но ничего не ответил. Я успел подумать, что Филя – единственный человек, у которого любая некомфортная эмоция выражается в разных регистрах сопения; сейчас долбаный Винни Пух перевел тумблер своих сопелок в режим негодования. Но Кудря чего-то прошептала ему на ухо, и Филя довольно ухмыльнулся. Все остальные молчали. Каким бы ни был этот спектакль, актеры выдохлись, родник дерьмовых шуточек иссяк.

Хлопать дверью я не стал.

* * *

Конечно, Риты в коридоре уже не оказалось. Эхо разносило ее шаги с лестницы, акустика в школе была прекрасной. О чем я только не думал, пытаясь догнать Риту, даже сраные запертые комнаты попробовали воспользоваться паникой в моих мозгах и вновь напомнили о себе. Но меня задержали. На шум и грохот, произведенный Ритой, в коридор со своего урока вышла Лидия Ермиловна, дабы приструнить возмутителей порядка. А увидела меня. И даже глазами хлопнула от неожиданности, уставилась с недоумением, как будто безобидное появление ученика в школе – что-то экстраординарное. Воли в ней было намного больше, чем в А-Гэ; та была добрая, директриса – нет. Не знаю, что хуже.

– Колесников, ты почему здесь? У тебя освобождение от занятий до конца недели.

– Выздоровел! – Мне с трудом удалось не огрызнуться.

Директриса смерила меня быстрым оценивающим взглядом.

– Иди за мной, – скомандовала она.

– А Штейнберг в классе?

– Идем, я сказала. Поговорим в моем кабинете.

Она повернулась и зашагала вперед. Ее спина прямо-таки кричала, что не потерпит каких-либо пререканий и возражений. Я поплелся за ней, хотя меня подмывало открыть дверь Людиного класса и хотя бы помахать ей. Но у Лидии Ермиловны словно глаза на затылке.

– Не вздумай! Просто иди за мной.

Я вошел вслед за ней в директорский кабинет. Лидия Ермиловна встала к окну и какое-то время вполоборота смотрела на улицу. Молчала. У меня начало бешено колотиться сердце, но я заставил себя ждать.

– Твои родители знают, что ты в школе? – наконец спросила она.

Я пожал плечами:

– Полагаю, им до лампочки.

– Следи все-таки за языком, – резко посоветовала Лидия Ермиловна. – Колесников, у нас с тобой сложилось по-разному, но хочу, чтобы ты знал: ты мне скорее нравишься. – Смотрела пристально. – Хотя ты и нарушитель дисциплины, но парень умный, способный. Более чем.

– Спасибо. – Я все-таки не смог удержаться от язвительности. – Думал, вам нравится Танюша Кудряшова, а мы с ней совсем разные люди.

– Ты еще ребенок и многого не понимаешь.

– Ну то, что мы с ней немножко с разных планет, все-таки понимаю, – возразил я. Подумал, что директриса, безусловно, в курсе школьной травли, и ее это не особо беспокоит, скорее даже устраивает. Только и меня сейчас всё это не волновало. – Вы ведь меня пригласили не за этим?

– Не за этим, – согласилась директриса. И снова замолчала, буравя меня взглядом прямо насквозь. – Люда Штейнберг больше не будет учиться в нашей школе.

Вот оно! У меня внутри что-то наконец ухнуло вниз, сердце забилось еще быстрее. Я сглотнул.

– Почему? Что с ней?! – Голос насквозь пропитан страхом, подступившим из тьмы, страхом услышать что-то очень плохое. – С ней что-то случилось?

– Всё с ней в