Питер Грант - Бен Ааронович

было очень кстати, ибо в число моих подозреваемых входил старший инспектор Сивелл, а это та цель, в которую стоит бить только наверняка. То же самое касалось сержанта Стефанопулос, которая также была посвящена в наш план. Я ведь не хотел стать героем новой шутки: «Знаете, что сталось с констеблем, который сказал сержанту Стефанопулос, что она – тупая марионетка в руках злобного неупокоенного духа?» Подозреваемым номер четыре был доктор Валид, именно поэтому я так уклончиво ответил ему на вопрос о моих дальнейших планах. Лесли была подозреваемым номер пять. А шестым, что меня особенно пугало, был я сам. Потому что Брендон Купертаун в период между убийством Уильяма Скермиша и собственного ребенка даже не подозревал, что он уже не тот, кем был прежде. Доказать это я никак не мог, но был практически уверен.

От Лесли не исходило никаких тревожных импульсов. Может быть, секвестр тела можно как-то скрыть? Или, что вероятнее, я просто не столь восприимчив, как привык думать? Найтингейл не раз говорил, что искусство отличать вестигии от фокусов собственного сознания достигается и совершенствуется на протяжении всей жизни. Я уже делал предположения насчет того, кому можно доверять, но больше не собирался допускать такой страшной ошибки.

После душа я подошел к зеркалу и некоторое время смотрел на свое отражение, собираясь с духом. Наконец решился – открыл рот и внимательно осмотрел. Потом закрыл глаза и надавил пальцами на щеки. Никогда в жизни так не радовался, щупая свои коренные зубы. Ибо теперь точно знал, что мое лицо не изломано по воле Генри Пайка. Пока.

Я загрузил ХОЛМС и ввел свои логин и пароль. То есть номинально они, конечно, были не мои, а Найтингейла, и должны были перестать работать, как только он потерял дееспособность. Но, очевидно, отключить их просто ни у кого не дошли руки, ибо медлительность – еще одна ключевая характеристика цивилизации и административного управления. Я начал с самого начала, с убийства Уильяма Скермиша в Ковент-Гардене 26 января.

На поиски у меня ушло три часа и две чашки кофе. Искомое нашлось в материале по делу доктора Фрамлина. Агрессивное воздействие началось с того, что на Стрэнде сбили велокурьера. Потом его увезли в Университетский госпиталь для оказания помощи, но еще на месте происшествия, пока ехала «Скорая», он успел дать показания констеблю в форме. Сообщил, что автомобиль обогнал его и намеренно спихнул с дороги. Лесли утверждала, что ДТП произошло в «слепой зоне», которая каким-то чудом не просматривается камерой наблюдения. Но в официальном отчете говорилось, что курьера сбили рядом со станцией «Черинг-кросс». А в Лондоне вокруг железнодорожных станций «слепых зон» нет с девяностых годов, когда ИРА объявила их законными целями для нанесения ударов. Я залез в самые недра архива ХОЛМС – какой-то истинный маньяк из отдела расследования убийств залил туда абсолютно все записи со всех камер от Трафальгар-сквер до Олд-Бейли. Правда, почти без наименований, и я извел еще часа полтора, чтобы найти нужную. Курьер не смог сказать, что за автомобиль подрезал его, но на записи было четко видно: на обочину его спихнула потрепанная «Хонда Аккорд». Качество видео не позволяло разглядеть ни водителя, ни номер машины, и я проследил ее движение до светофора на Трафальгар-сквер, где у камеры разрешение выше. Но еще до этого понял, кто за рулем.

Все сходилось. Она была рядом, когда Купертаун убивал свою жену и ребенка, была со мной в кинотеатре, где случился инцидент с кассиром, присутствовала при нападении на доктора Фрамлина. И вместе с нами обсуждала план операции у Королевской оперы. А потом явилась туда вместе с группой быстрого реагирования, как раз вовремя, чтобы забрать пистолет.

Итак, главный подозреваемый – Лесли Мэй. Ее тело присвоил Генри Пайк, она стала безвольной марионеткой, частью его безумного спектакля хаоса и ярости. Но когда она ею стала? Той ночью, когда Уильям Скермиш лишился головы, а я повстречал Николаса Уоллпенни? И тут я вспомнил про Прелестную Полли из оригинального текста Пиччини – молчаливую девушку, за которой Панч волочится после того, как убил жену и ребенка. Он звонко целует ее, а она «совсем не против». Потом он поет: «Когда б все жены мира в моей бы были воле, я всех бы их убил ради Прелестной Полли».

Как-то раз в Ковент-Гардене мамаша потеряла сына. Это была по-старомодному правильная англичанка: отлично сшитое скромное платье с цветочным орнаментом, в руке – со вкусом подобранная сумочка. Они с сынишкой отправились в Вест-Энд за покупками и намеревались заодно посетить Музей транспорта. Она немного засмотрелась на витрину магазина, а когда снова повернулась к своему шестилетнему сыну, того уже и след простыл.

Я очень хорошо помню ее лицо, когда она нашла нас, полицейских. Внешне само спокойствие, губы чопорно поджаты, как и положено в британском обществе. Но ее выдавал растерянный, бегающий взгляд – она сама еле сдерживалась, чтобы не броситься бежать во все стороны сразу. Я старался успокоить ее, пока Лесли сообщала в участок и организовывала поиски. Не помню, что именно я говорил – наверно, просто какие-то слова утешения. Но видел, как она мелко-мелко дрожит, и понимал, что вот здесь и сейчас, на моих глазах, рушится жизнь человека. Пацан спустя пару минут нашелся, его привел один добросердечный клоун откуда-то с задворков Церкви актеров. Я смотрел на безутешную мать в тот самый момент, когда они появились. И на моих глазах страх и тревога стирались с ее лица, уступая место облегчению. В конце концов передо мной снова оказалась строгая и практичная дама в сарафане и удобных кожаных босоножках.

Вот теперь я понял этот страх – не за себя, а за кого-то близкого. Лесли подверглась секвестру, и Генри Пайк сидит у нее в голове вот уже три месяца. Я стал вспоминать, когда мы последний раз виделись. Было ли в ее лице что-то странное? Перед глазами всплыла ее улыбка, широкая, искренняя, во все тридцать два. Улыбалась ли она мне в последнее время? Наверное, да. Если бы Генри Пайк применил к ней диссимуло, сделал из нее Пульчинеллу, она бы точно не смогла скрыть обезображенные зубы. Как изгнать из ее головы Генри Пайка, я не представлял. Но понимал, что если доберусь до нее прежде, чем злобный дух разнесет ей лицо, то буду хотя бы знать, как это предотвратить.

Когда доктор Валид вернулся в кабинет, у меня уже был готов план.

– И какой же? – поинтересовался доктор.

Я рассказал, и он заключил, что план совершенно безумный.

Глава