Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— О как. — Он посмотрел на меня уже с интересом. — А я по железу тоже. Механик, тяжёлая техника. «Уралы», вездеходы, дизеля всякие. У нас там если колонна встала в минус сорок — звонят мне, среди ночи, и это правильно, потому что больше некому.

Сказал он это без хвастовства, буднично, как сообщают должность. Но серое у него на этих словах чуть отступило, и сквозь него мигнуло тёплое, почти золотое. Мигнуло и погасло.

— Вылет во сколько? — спросил я.

— В пятнадцать десять. К вечеру дома буд… — Он запнулся на половине слова. — Ну, там. На месте.

Я промолчал. Оговорка легла на стол сама, разворачивать её было рано. Человек, который двадцать минут назад вышел из квартиры, где его обнимала жена, сказал «дома» про балок за полярным кругом. Я вёл машину и держал эту оговорку на языке вместе с тиной.

Минут через десять у него зазвонил телефон. Стандартная мелодия, на экране — «Наташа».

— Да. — Пауза. — Взял. Во внешнем кармане, сверху. — Пауза. — Ну сказал же. — Пауза, короче прежних. — Ну всё тогда. И ты.

Двадцать секунд, я засёк по навигатору. Он убрал телефон в нагрудный карман и снова отвернулся к окну. А я сидел и переваривал то, что показал интерфейс за эти двадцать секунд. Ничего он не показал. Ни лимонной ряби, ни ржавого раздражения, ни единого всплеска. Серый регламент от первого «да» до последнего «и ты». Они не ссорились. Хуже: им было не о чем. Двенадцать лет расстояния отжали из разговоров всё, кроме «взял» и «позвони, как сядете».

— Дома-то сколько пробыл? — спросил я.

— Месяц. У нас шестьдесят через тридцать.

— Пролетел, поди, месяц.

Он не ответил сразу. Пальцы его прошлись по колену, разгладили штанину.

— Длинный получился, — сказал он.

И услышал сам, что сказал. Я увидел это по тому, как он замер, и по тому, как болотная кайма внизу его фона качнулась и пошла вверх, густея.

— Длинный месяц дома, — повторил я нейтрально. — Это вы сейчас сами сказали, я за язык не тянул.

— Да ну тебя, командир. — Он усмехнулся, криво. — К слову пришлось.

— К слову приходит то, что лежит близко.

Он посмотрел на меня. Внимательно, уже без усмешки — так смотрят на человека, у которого заметили погоны под гражданкой.

— Ты из этих, что ли? Психолог подрабатывает извозом?

— Механик подрабатывает извозом. А в механике как: слышишь стук — лезь и ищи, откуда. Пока стучит тихо, ремонт стоит копейки.

Разговор пошёл на его языке, и на своём языке он отвечать умел. Помолчал, глядя на бетонку и на попутную фуру, которую мы догоняли третью минуту. Салатовые пятна у него качнулись поверху, а снизу к ним поднялось болото, и я приготовился слушать.

— Первые дня три дома — праздник, — сказал он наконец. — Наташка стол собирает, Полинка вокруг крутится. Соседи заходят, шашлыки, всё как у людей, я мангал раскочегарю и стою при нём как министр. А на четвёртый день просыпаюсь в шесть, организм по вахтовому времени звенит, и хожу по квартире в носках, чтоб никого не разбудить. И знаешь, чего я в это время делаю?

— Чего?

— Ничего. Вот в этом вся и штука, командир. У них там всё работает. Кран не течёт, розетки не искрят. Наташка за двенадцать лет дом так наладила, что мне в нём приложиться некуда. Я весной смеситель на кухне поменял, сюрприз хотел сделать, старый ещё с зимы подтекал. Так она расстроилась. У неё, оказывается, мастер был заказан, с гарантией, по акции какой-то. Я ей своим сюрпризом график поломал.

Он попробовал хмыкнуть, но воздуха на это не хватило, и вышел один короткий выдох носом.

— А дочка? — спросил я. — Полина, да?

— Полина. Одиннадцать ей.

Серое на имени дочери дрогнуло и разошлось, и сквозь него опять пошло тёплое, только теперь тёплое отдавало горчинкой, как перестоявший чай.

— Она хорошая девочка, тихая. Зайдёт в комнату, где я сижу, встанет в дверях и спрашивает: «А мама где?» И к маме. Я ведь рядом сижу, понимаешь, живой, руки-ноги на месте. А спрашивать она всё равно идёт к матери. У них там своя жизнь, свои шуточки домашние, я половину не понимаю, чего они смеются. Сижу за столом, они хохочут, и я тоже смеюсь, только с опозданием на такт, как по плохой связи.

Бетонка шла пустая, и я позволил себе посмотреть на него подольше, чем позволяет вежливость. Загар до самых морщин у глаз, тёмная кайма под ногтями, которую не берёт никакое мыло. Руки у меня самого были такие же в первую мою зиму в этом теле, я их тогда по вечерам разглядывал, как чужие.

— Ипотеку когда закрыли? — спросил я.

Он развернулся ко мне всем корпусом, и ремень поймал его на середине движения.

— А ты откуда про ипотеку знаешь?

— Ниоткуда. Двенадцать лет вахты — значит, она либо висит, либо висела. Иначе на такую жизнь не подписываются.

— Висела. — Он отвернулся обратно к окну. — Позапрошлой осенью закрыли. Отметили даже, Наташка торт спекла и свечку в него воткнула, как в день рождения. Смешно вспомнить.

— И на что теперь собираете?

Вот тут он завис. Воздуха он набрал, я это слышал, а слова за воздухом не пошли, и он выпустил его обратно, беззвучно.

— Ну… машину Наташке менять надо, её ведро уже сыпется, я ей осенью пороги варил. Полинке на учёбу копим, ей шесть лет до института. Деньги лишними не бывают, командир.

— Не бывают, — согласился я. — Только вы сейчас три секунды вспоминали, зачем летаете. Когда ипотека была, вы бы за полсекунды ответили.

Он молчал километра два. Болото в его фоне поднялось уже до середины, и тина у меня во рту стояла такая, что я приоткрыл окно. Не помогло, ясно, но рефлексы старше знаний.

— Я тебе одну вещь скажу, — произнёс он тихо. — Я её сегодня утром сам про себя понял и до сих пор отойти не могу. Ты чужой человек, тебе можно, ты через час высадишь и забудешь.

— Говорите.

— Я утром баул собирал. Инструмент перекладывал, свитера эти, носки шерстяные. И поймал себя — насвистываю. Настроение хорошее. Понимаешь? Я от жены и дочери улетаю на два месяца, в тундру, в минус, — и насвистываю. Двенадцать лет назад я в Домодедове чуть не ревел, честное слово, назад на стеклянные двери оглядывался, пока на посадку шёл. А теперь наоборот. Туда лечу — живой. Обратно — как на процедуры какие-то. Отбыть месяц и снова к своим. — Он потёр лицо ладонью, с силой, сверху