Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

что сынок успел в город вовремя: приехал, видит – пожар, бросился, как неизвестный герой из известного стишка Маршака, выносить из огня имущество и погиб, исполняя сыновний долг. Короче, чтобы этого не случилось, давай, Андрюша, быстро дуй за трубой.

– Хорошо, я попробую… я найду… Только вы мне пообещайте твёрдо, что с Серёжей ничего не случится.

– Ну а это уж, братец Кролик, зависит от тебя одного.

Глава 14

Встреча после долгой разлуки

Опыта побегов из-за решётки у петушка было более чем достаточно.

Ему даже было не обязательно, как когда-то знаменитому графу из романа Дюма-отца, двадцать лет остриём ножа втайне от недремлющих надзирателей ковыряться в толстостенной преграде, отделявшей узника от свободы. Природа дала петушку в дар такой незаменимый предмет, как острый костяной наконечник, именуемый в просторечье клювом.

В зависимости от характера материала, из которого состоит преграда, петушиный клюв мог использоваться как пилящий или режущий инструмент, как ножницы для перекусывания металла, как маленький зубодолбёжный станок, а также как универсальное средство, совмещающее все перечисленные возможности.

Поэтому к воскресному полдню, а если точно, к тому самому часу, когда в кабинете у Рукавицына Андрюша Пряников выслушивал ультиматум, петушок уже отряхивал перья от мелкой металлической крошки.

А ещё через минуту-другую он летел над петербургскими крышами и щурился от яркого солнца.

Самое лучшее место по эту сторону Ахерона, конечно, петербургские крыши. Петушок это хорошо знал.

Крыши нравились ему в любую погоду, в любое время года, всегда.

Летом, когда жаркая дымка размывает их ребристые силуэты и каждая труба и антенна отделяется от плоской горизонтали и одиноко устремляется вверх.

Несуровыми балтийскими зимами с их капризами и женским непостоянством.

Синими прозрачными вёснами, когда дырчатый, ноздреватый снег истекает завистливыми слезами, обнажая кровельное железо и налипшие на него осенью листья.

Единственное, чего следовало бояться, если низко пролетаешь над крышами, – это хитрых петербургских котов, своими драными ушами-локаторами прослушивающих петербургское небо.

Но петушок был первоклассный летун, он чувствовал кошачью засаду за несколько кварталов от неприятеля и всякий раз, пролетая мимо, строил им сверху рожи.

Нетрудно угадать направление и цель его стремительного полёта. Ну конечно же, та кухонька на Английском, где при помощи чудесной трубы явлен был вчера петуху настоящий его хозяин.

Нужный дом он отыскал сразу.

Это был тот самый каменный инвалид с неулыбчивым желтушным фасадом, из которого – хвала провидению! – он и выкрал Ибрагимову трубочку.

Петушок, притормозив у карниза, по дуге облетел фасад.

В окошке на втором этаже он увидел потерянного хозяина. Тот сидел во вчерашней позе и доскрёбывал вчерашнюю кашу. Этаж был тот же самый, что и вчера. И окно, за которым на подоконнике лежала Ибрагимушкина труба, соседствовало с окном хозяина.

Но петушку было не до загадочных совпадений. Он влетел в полураскрытую форточку, бухнулся на стол рядом с кашей и, раскинув свои сильные крылья, бросился на шею хозяину.

Тот сначала от испугу остолбенел.

И понятно: когда в ваше окошко залетает ни с того ни с сего такое вот чудо в перьях и с разгону набрасывается на вас – тут любой, старик не старик, поневоле от испугу остолбенеет.

Прикрывая рукой глаза, чтобы их не выклевал гость из форточки, первым делом петушиный хозяин потянулся к остаткам каши и накрыл их поплотнее ладонью – на предмет возможного посягательства. Затем, робко раздвинув пальцы, сунул в щёлку любопытный зрачок.

Плёнка страха в глазу хозяина растопилась под золотым блеском. Он увидел знакомый гребень и родную бакенбардинку на щеке.

– Ты ли это? – спросил хозяин. – Или это всего лишь призрак, явившийся сюда для того, чтобы терзать моё разбитое сердце?

– Ибрагимушка! – заорал петух, размазывая крыльями слёзы. – Это я, твой крылатый брат!

– Я теперь не Ибрагим ибн Абу Аюб, – покачал головой хозяин. – Я теперь обычный пенсионер, и меня мои соседи по коммуналке скромно называют Потапычем. Я доволен, люди они хорошие. Рису вот вчера мне отсыпали. А я кашки сварил и рад. Цыпочка моя, хочешь каши?

Петушок от каши не отказался.

Они молча поели каши, приголубливая друг друга взглядами двух давно не видевшихся друзей.

Когда с кашей было покончено, Ибрагим, а теперь Потапыч, как в старинные весёлые времена, счистил крошки с петушиного клюва.

Этот жест, как весточка из былого, растрогал петушка окончательно.

– Помнишь лысого сквалыгу Дадона, – подмигнул он отыскавшемуся товарищу, – как он мягко перед нами стелил? Если бы не шамаханская аферистка, мы с тобой ещё неизвестно сколько обретались бы при русском дворе. А какая там была национальная кухня! Одна уха из стерляди чего стоит! Почки заячьи! Пироги с грибами! А какие были поросята в сметане!

Петушок закатил глаза.

– Помню, цыпа, конечно помню, – улыбнулся в усы Потапыч. – И Дадона, и пироги с грибами. Сколько лет с той поры прошло! Сколько долгих-предолгих лет! Ну а ты? Что делал? Где пропадал?

– О! – сказал петушок задумчиво. – Где я только не был, чего не видел! И в остроге сиживал, и в огне горел, и в ощип попадал бессчётно. Даже – ни за что не поверишь! – гастролировал с бродячими музыкантами. Вот уж где была привольная жизнь! Если бы не криминальная обстановка и не душегубы с большой дороги, я бы с теми бременскими ребятами по гроб жизни, наверно, не расставался бы. Если честно, я и сейчас подумываю, а не петь ли мне в какой-нибудь рок-команде. Ну а ты-то, Ибрагимушка, ты-то как? – с жаром в голосе спросил петушок, по привычке называя хозяина его прежним, старинным именем.

Стариковская улыбка погасла.

– Я-то, цыпа? – отвечал он невесело. – Когда случилась эта ссора с Дадоном и мне пришлось притвориться мёртвым, я задумал: если всё обойдётся, брошу службу, уйду в пустыню, буду делать там колодцы для путников и ухаживать за страусами и верблюдами. Ну а после ты долбанул царя, человека хоть и глупого, но безвредного, и я понял, что этой смертью перечёркивается вся моя жизнь. На костях не построишь будущее, и теперь я не посланец со звёзд, а убийца с большой дороги.

– Вот уж это ты, хозяин, напрасно – про убийцу с большой дороги… Если кто из нас двоих и убийца, так это я.

Петушок нацарапал когтем на хозяйском столе корону и со злостью саданул по ней клювом.

– Ну а если я склюю таракана, тоже глупого и тоже безвредного, это как – считается за убийство?

– Таракана, царя, лягушку – всё считается, всё на совести. Но в убийстве царя Дадона виноват только я один. Ты