"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Вдалеке, под светом портовых фонарей, сгорбленные фигуры грузчиков таскали мешки.

— Вот он, — проговорил я, скорее думая вслух. — Тащит свой мешок. Завтра надорвется, свалится — и что? Выкинут на улицу, найдут другого. Дешево и сердито. А что, если он будет знать: малая толика с каждого такого мешка идет не только хозяину, но и в общую кассу? В его личную кассу. На то, чтобы в старости или в случае беды нанять лекаря, прокормить семью… Может, тогда он потащит этот мешок с большей охотой?

Анна слушала затаив дыхание. В ее глазах мои разрозненные мысли складывались в стройную систему. Это был мощнейший инструмент управления.

— Но это же… — выдохнула она, — привяжет их к нам крепче любых цепей. Сделает их… преданными. Не царю — заводу. Делу.

— Преданность, купленная не за страх, а за справедливость, — кивнул я. — Самая крепкая валюта в мире. Вот только времени на это сейчас нет. Совсем нет. Игнатовская школа — капля в море. Нужно больше.

Мы подошли к моему штабному «Бурлаку». У входа горел одинокий фонарь, выхватывая из темноты стальную, покрытую заклепками броню. Вдали похрапывал часовой. Анна остановилась у двери.

— Спасибо за прогулку, Петр Алексеевич. И… за кофе.

Она помолчала секунду, глядя на меня.

— Спасибо, муж.

В этот раз я не отвел взгляд и не попытался отшутиться. В сыром ночном воздухе, посреди чужого, враждебного мира, это простое слово прозвучало как пароль. Признание, что мы теперь в одной лодке.

Дверь за ней закрылась. Я еще долго стоял, глядя на дымящие трубы соседних машин. Холодный ветер с Шельды пробирал до костей, но внутри разгоралось странное, непривычное тепло.

Праздник кончился на следующий день, едва «Императорский обоз» с лязгом и скрежетом вполз на земли Испанских Нидерландов. Воздух, казалось, пропитался застарелой гарью войны и недоверием. Брюссель был оккупирован англо-голландскими войсками. Город взирал на нас как на прокаженных.

Не успел я отдать приказ о разбивке лагеря, как в мой фургон без стука скользнул Остерман. Мой тихий «немчик» выглядел озадаченным. Молча положив на стол тонкую папку, он проскрипел:

— Господин генерал, странное донесение от наших людей в Делфте. Есть там один старик. Торговец сукном. Но к нему едут со всей Европы. Короли, ученые — все пытаются купить у него какие-то стеклышки. А он всем отказывает. Говорят, упрям, как осел, и никого не принимает. Имя его — Антони ван Левенгук.

Я удивленно открыл рот. Имя, знакомое со школьной скамьи. Левенгук. Отец микробиологии. Человек, первым узревший кишащий жизнью мир в капле воды. Гений-одиночка, в пыльной мастерской создававший линзы такой мощи, что они на столетия опередили свое время. Я-то думал, он давно стал историей. Оказалось — нет. Он здесь. Рядом.

— Остерман… — я поднял на него глаза. — Ты хоть понимаешь, кого нашел?

Он непонимающе моргнул.

— Это… — я вскочил, охваченный азартом. — Это Колумб, открывший целую невидимую вселенную! Его «стеклышки», как ты выразился, стоят дороже любого алмаза!

Я начал мерить шагами тесный отсек, лихорадочно соображая. Остерман смотрел на меня как на умалишенного.

— Оптика, Генрих Андреевич! — выпалил я. — Его линзы дают увеличение в сотни раз! Понимаешь, что это значит? Это прицелы для «СМок», чтобы бить белку в глаз за триста шагов! Да тут СМ-3 уже можно сделать. Это телескопы для флота, чтобы видеть вражеский парус за горизонтом! Это микроскопы для нашей Академии, которые оставят далеко позади и Лондон, и Париж! Этот старик в одиночку держит ключ к технологическому господству на ближайшие сто лет!

Остерман сглотнул. Он явно не ожидал такой реакции.

— Так в чем проблема? — спросил я, уже зная ответ. — Он не продает?

— Эм-м, — Остерман снова указал на досье. — Он ничего не хочет. Не продает свои лучшие инструменты. Никогда и никому. Ни за какие деньги. Он не ученый. Он ремесленник, презирающий академиков, считающий их болтунами. Не доверяет никому, особенно знати и военным. А главное, — Остерман поднял на меня свои бесцветные глаза, — он никому не раскрывает секрет шлифовки. Никому.

Я медленно опустился на стул. Картина прояснялась. Передо мной был гений-одиночка, который скорее унесет свой главный секрет в могилу, чем поделится им с миром.

— Прямой подход исключен, — констатировал я. — Если к нему явится «Петровский Мясник» с кошельком в одной руке и военным контрактом в другой, он даже на порог не пустит.

Весь вечер я провел над его биографией. И чем больше читал, тем яснее становилось — это философия. Он не прятал секрет из жадности, он защищал его, защищал от тех, кто мог его опошлить, исказить, превратить в инструмент власти. Он был стражем у врат в свой микроскопический рай и пускал туда только достойных.

Значит, и прийти к нему нужно не как покупатель. И не как генерал. А как равный. Как другой мастер, который тоже верит только своим рукам.

Но что я мог ему показать? Чертежи «Бурлака»? Он сочтет их дьявольской машиной. Кофеварку? Игрушкой для аристократов. Нужно было нечто другое, что заставит его увидеть во мне исследователя.

Я перебирал в уме все, что у нас есть. Идея пришла неожиданно.

Глава 4

Внезапная идея была простой до наглости: подсунуть гению-одиночке загадку. Нечто такое, что он увидит, но не сумеет объяснить. Нечто, что заставит этого самопровозглашенного демиурга столкнуться с пределами собственного метода, который он считал всемогущим.

— Господа, есть одна задачка, без ваших светлых умов не разобраться, — сказал я, заглянув в соседний отсек, где над картами корпели мои «мозги». — Зайдите, как будет время. Дело любопытное.

В напряженной тишине моего фургона, под мерный стук дождя по броне, пахло остывающим металлом и назревающей интригой. Я стряхнул в одну из банок щепотку тончайшей сажи из дымохода и добавил каплю мыльного раствора — микроскопический секрет, который не даст частицам осесть. На столе, посреди разложенных донесений, теперь стояли две с виду абсолютно одинаковые стеклянные банки с водой.

Когда мои «мозги» — Нартов, Брейне и Остерман — гуськом протиснулись внутрь, я как раз заканчивал свои нехитрые приготовления. Мои гении в откровенном недоумении разглядывали эту композицию, и в их взглядах читался немой вопрос: неужели генерал собрал военный совет, чтобы показывать фокусы с водой?

— Вот, господа, какая чертовщина, — начал я представление, изображая искреннее замешательство. — Обычная вода. Обычные чернила.

Взяв склянку, я капнул несколько капель в первую банку. Синие струйки лениво разошлись в воде.

— Растворение, — с профессорским видом констатировал Брейне, наш