Год урожая 4 - Константин Градов

Я сел. Держал трубку плечом, пальцы сами потянулись к блокноту и ручке, как они всегда тянулись, когда разговор требовал записи.

— Артур, статья?

— Пока не возбудили. Но могут. В любой момент. По трём основаниям: «хищение в особо крупных», «злоупотребление служебным положением», «нетрудовые доходы». На каждую статью у них что-то есть. Они готовились, Паша. Не месяц, два, три. Полгода, может, больше. У них — бухгалтерия, которую мои ребята сожгли в прошлом году (они думали — все копии сожгли, а копий, оказывается, было больше, чем думали). У них — показания двух моих контрагентов, которых они обработали. У них — хвосты моих поставок за четыре года. Всё. Полный комплект.

Я молчал. Писал в блокноте: «обыск», «трёх направлений», «три статьи», «показания двух контрагентов». Это было важно. Не потому что я собирался кому-то показывать эти записи, а потому что в моей голове информация укладывалась лучше, когда я её записывал.

— Паша, — голос Артура дрогнул первый раз. — Я тебе не звонил бы, если бы не одна вещь. В документах, которые они изъяли из моего служебного кабинета, есть переписка. По молочному цеху. Накладные на оборудование. Мне пришлось тогда оформлять через подставную фирму, и фирма — среди тех трёх направлений, по которым копают. Нити тянутся к «Рассвету».

Вот оно. Главное. То, ради чего он звонил.

Не жалоба друга другу. Не крик о помощи. Предупреждение: твоя крыша прохудилась.

— Насколько тянутся?

— Не до тебя лично. До твоей бухгалтерии — нет. До колхоза — нет в прямом смысле. Но: документы есть, и если следователь захочет — он по ним доберётся до Курской области, до вашего района, до вашего колхоза. Зацепка слабая, но есть. Паша, если меня посадят — не меня одного посадят. Ко мне потянется цепочка. И в ней — ты.

— Артур, — я сказал ровно. — Ты сейчас говоришь из дома?

— Нет. С телефонной будки. Дома не рискую. Линия, скорее всего, под прослушкой, я не знаю наверняка, но предполагаю худшее. Сейчас я на Белорусском вокзале, в будке, кидаю монетки.

— Понял. Я буду думать. Перезвони мне сегодня вечером, в семь. Я буду в правлении, один.

— Паша… — он замолчал. Потом, тихо: — Я ни при чём. По твоему цеху — я не брал лишнего, не делал на тебе гешефт. Просто — оформлял то, что нельзя было оформить нормально, потому что система не даёт. Ты знаешь.

— Знаю, Артур. Знаю. До семи.

Положил трубку.

Руки — ровные. Лицо — ровное. В 2024-м я бы нашёл себе эмоциональную реакцию: испугался, разволновался, позвонил бы жене. Здесь, в восемьдесят четвёртом, после пяти лет в этом теле, я уже умел то, что раньше не умел: снимать эмоцию в момент, когда она мешает работе. Эмоция — потом. Сначала — план.

План состоял из двух частей. Первая: Артур. Друг. Двадцать лет в советской системе снабжения, из которых девять — рядом со мной. Человек, который помог мне на каждом важном этапе: оборудование для фермы, линия переработки, оборудование для молочного цеха, витрина для магазина, штапель для Валентины, пуховик для Кати, тысяча мелочей, из которых складывалась наша жизнь. Я был у Артура в долгу — не в денежном смысле (деньгами мы никогда не мерились), а в человеческом.

Вторая часть: цепочка. Если Артур сядет, цепочка рвётся. Поставки, которые он обеспечивал полузаконными (а иногда и незаконными) путями, остановятся. Каналы закроются. Контакты — люди, через которых мы решали вопросы — испугаются и не будут отвечать на мои звонки полгода, а то и больше. «Рассвет» потеряет не Артура, а свою снабженческую инфраструктуру. Ту, которая питала хозрасчёт, переработку, магазин, новое оборудование.

Обе части — важны. Обе требуют действий. Причём одновременно.

Я снял трубку. Набрал номер Москвы. Номер Корытина. Не домашний (домашнего Корытин не дал), а служебный: приёмная Министерства сельского хозяйства РСФСР.

Секретарша Корытина — женщина лет сорока, с поставленным голосом чиновничьей приёмной, — ответила после третьего гудка.

— Приёмная заместителя министра. Слушаю вас.

— Это Дорохов, председатель колхоза «Рассвет», Курская область. Алексей Павлович принимает? По срочному вопросу.

— Минуту.

Музыки в трубке не было (советская телефония не знала такого сервиса). Просто щелчок, потом тишина. Потом:

— Дорохов, — голос Корытина. Сухой, но внимательный. — Слушаю.

— Алексей Павлович, у меня вопрос. Консультация.

— По телефону?

— В общих чертах — можно. Детали — при встрече.

— Слушаю.

Я говорил абстрактно, как говорят советские чиновники, когда не хотят произносить имён и конкретики:

— Знакомый москвич, снабженец, попал под внимание. Органы. Готовятся, видимо, к возбуждению. У него есть контакты в моём хозяйстве. Не ключевые, но есть. Что посоветуете?

Корытин молчал несколько секунд. Я слышал его дыхание. Он думал. Потом:

— Дорохов, сначала главное: насколько ваша цепочка уязвима?

— По документам — минимально. Всё оформлено законно. Но переписка есть, и в документах могут усмотреть посреднические схемы, которые формально — в серой зоне.

— Ваша бухгалтерия — чистая?

— Да.

— Ваш ответ на возможные вопросы — готов?

— Готовлю.

— Хорошо. Теперь по вашему знакомому. Могу сказать общее. Андроповская кампания сейчас в фазе массовости. У следователей план — количество дел. И ресурсов на каждое дело — мало. Это значит: они берут то, что лежит на поверхности, и не копают вглубь, если поверхность даёт результат. Главное — не сопротивляться. Главное — предложить им то, что они могут забрать. Не всё. Часть. Малозначительную, но с признаками нарушения. Они возьмут, оформят, закроют дело. Ваш знакомый отделается штрафом и выговором. Может быть, потеряет должность. Но не больше. Это если сделать правильно.

— А если неправильно?

— Если неправильно — копают до конца. А конец — в зависимости от того, что найдут. Уголовная статья. Пять, восемь, двенадцать лет. Ваш знакомый, я так понимаю, не готов.

— Не готов.

— Значит — вариант первый. Сдать малое, спасти большое. Фигура называется «жертвенная пешка». Опытный игрок всегда знает, какую пешку готов отдать. Ваш знакомый — опытный?

— Очень.

— Тогда — он справится. Что касается ваших интересов… — Корытин помолчал. — Дорохов, я могу посмотреть, кто ведёт дело. Без обещаний. Если ведёт адекватный следователь, вопрос о вашем колхозе задавать не будет, потому что это — уход