Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

class="p1">– Вот, – сказал лекарь. – Держите, Лиат-тя. Растворите в чашке воды и сразу выпейте. Будет горько, поэтому глотайте побыстрее. Потом лучше прилягте на ладонь-другую. Зато боль как рукой снимет.

Лиат положила бумажный пакетик в рукав и приняла позу благодарности.

– Нам надо снова устроить пир в саду, – предложила Эя. – С вами и с дядей Маати. Лоя-тя тоже мог бы прийти, но ведь он слуга.

У Лиат вспыхнули щеки, но кривая усмешка лекаря подсказала ей, что его ставят в такое положение уже не в первый раз.

– Пожалуй, с пирами стоит подождать хотя бы денек, – заметил он. – Ты не забыла, что у Лиат-тя болит голова?

– Знаю, – нетерпеливо отмахнулась Эя. – Я и говорила про завтра.

– Предложение заманчивое, – сказала Лиат. – Я посоветуюсь с Маати.

– Эя-тя, принеси, пожалуйста, жесткие щетки и помой их, – попросил лекарь. – Тамия нас уже заждался.

Взмах – Эя сложила руки в жесте послушания и была такова. Лиат заметила в глазах врача ласковую улыбку. Он покачал головой.

– Она как вихрь! Да, насчет порошка. Я забыл сказать, он может вызвать привыкание. Не принимайте чаще, чем раз в неделю. Если боль вернется, приходите, попробуем что-нибудь еще.

– Уверена, что и это поможет, – сказала Лиат, вставая. – Спасибо вам. За Эю.

– Наука ей пригодится, – пожал плечами лекарь. – Ее отец уехал смерти навстречу, мать и друг, поэт, слишком заняты заботами о целом городе, а за ней и присмотреть некому. Так у нее хотя бы есть на что отвлечься. Пусть она и меня иногда отвлекает, разве можно ее прогнать?

Сердце Лиат застыло куском свинца. Улыбка соскользнула с губ лекаря, и за маской спокойствия на миг проступил ужас. Он заговорил снова, медленно роняя серые, точно камень, слова.

– В конце концов, кто знает… Может, нам пора научить детей, как ухаживать за умирающими.

* * *

Маати потер глаза тыльной стороной кисти, сощурился и поморгал. Мир стал похож на собрание размытых пятен: лужайка с высокой травой, на которой они отдыхали, превратилась в сплошной лист зеленой рисовой бумаги, дальше длинными штрихами темнели грандиозные башни, а между ними проглядывало голубое небо. Глаза будто застил туман, только он был цветной, а не серый. Маати поморгал еще, и картина стала отчетливей.

– Долго я спал? – спросил он.

– Порядочно, милый, – ответила Лиат. – А я бы и еще поспала. Боги свидетели, сегодня ночью нам с тобой отдохнуть не удалось.

Солнце почти достигло зенита. В траве прятались лакированные коробочки с остатками завтрака. Половина дня прошла. Лиат сказала правду: ночью он почти не сомкнул глаз – поздно лег, рано встал, спал плохо. Теперь ночное бдение мстило болью в спине и шее и тяжестью в веках.

– А куда Эя ушла?

– Назад во дворцы. Думаю, вернулась к своим лекарям. Я хотела тебя разбудить, чтобы вы попрощались, но она решила, что тебе лучше отдохнуть. – Лиат улыбнулась. – Сказала, сон восполняет силы. Кто бы мог подумать, что она начнет вворачивать такие словечки? Заговорила как настоящая ученица лекаря.

Маати хмыкнул. Поначалу он был против завтрака в саду, но Эю поддержал Семай. Отдохнув как следует, за полдня можно сделать работу, с которой усталому и сломленному не справиться и за день. Его и сейчас тянуло в библиотеку: к свиткам и рукописям, которые без конца перечитывал, к вощеным дощечкам, на которых писал свои заметки, стирал и принимался писать сызнова. Однако не мог же он отказать Эе. Слишком непостоянна была ее привязанность, слишком дорога.

Лиат обвила его руку своей и положила голову ему на плечо. От нее пахло травой и вишневым пирогом, яблоками и мускусом. Не думая, он чмокнул ее в макушку, словно так и делал всегда. Словно целая жизнь не прошла с тех пор, как они расстались.

– Как дела с работой? – спросила она.

– Неважно. У нас есть с чего начать, но записки Семая – это всего лишь основы. Их сделал ученик, едва покинувший школу. Тогда он считал их откровениями, да вот только сейчас от них мало пользы. И…

– И?

Маати вздохнул. Теперь он хорошо видел башни. И травинки стояли раздельно.

– Семай никогда не отличался особой изобретательностью. Вот почему ему поручили принять чужого андата, а не пленить нового. И я не лучше.

– Тебе дали такое же задание.

– Семай умен. Да и я неглуп, если на то пошло. Но мы преемники. Нам нужны советы того, кто выполнил пленение от начала и до конца. Того, чей ум острее нашего.

Вокруг башен парили птицы. Черные, серые и белые пылинки. Они описывали круги в такой гармонии, будто ими управлял единый разум. Маати представил, что слышит их крики.

– А что, если научить кого-нибудь? Ведь у тебя целый город, выбирай кого хочешь.

– Времени нет, – сказал Маати.

Он хотел добавить, что даже если бы время нашлось, он все равно не спешил бы никого учить. Андат – слишком опасное и мощное оружие, чтобы доверить его тому, кто слаб сердцем и не отличается здравомыслием. На этом и строилась вся его жизнь, жизнь Семая и самого дая-кво. Так и выбирали поэтов, делая из мальчиков, брошенных родителями, самых почитаемых людей в мире. И все-таки решимость изменила Маати. Он подумал, что если бы нашелся кто-то подходящий, он доверил бы ему силу. Только бы вернуть воинов с поля боя и восстановить прежний мир. Ради этого стоит рисковать.

– А вдруг приедет еще кто-нибудь из поэтов? – предположила Лиат, но голос у нее был усталый и тихий.

– Ты уже не надеешься на дая-кво?

Она улыбнулась:

– Не надеюсь? Нет, я надеюсь. Но не верю. Гальты знают, каковы ставки. Если мы не пленим андата, все города падут. Если пленим, уничтожим Гальт и всех его жителей. Ни от них, ни от нас пощады ждать не стоит.

– Как-то там Ота-кво и Найит?

Лиат посмотрела на Маати, и он кивнул. Знал, что у нее на сердце такой же тяжелый камень.

– С ними ничего не случится, – сказала она, убеждая саму себя, как и он делал раньше. – В битвах всегда гибнут пешие, правда ведь? Полководцы остаются в живых. Он спасет Найита. Он обещал.

– А может, и битвы не будет. Они проскочат раньше гальтов и успеют вернуться. Тогда мы вообще никого не потеряем.

– Ну да, и луна свалится с неба прямо в пиалу, – покачала головой Лиат. – Хорошо бы, если так. Для нас хорошо. Не для гальтов.

– Тебя волнует их судьба?

– А что в этом такого?

– Ты же просила убить их всех.

– Да, просила. Не знаю, что изменилось. Наверное, все из-за моего мальчика. Когда хочешь истребить целый