Отдай мою посадочную ногу - Любовь Александровна Лукина

видим, хватило даже его воробьиного удара, чтобы какой-то рычажок в мозгу Фёдора Сидорова раз и навсегда стал на своё место. Отныне с миром Фёдора можно будет познакомиться, лишь посетив очередную выставку молодых художников. Там, на картоне и холстах, он будет смирный, ручной, никому не грозящий помешательством или, скажем, крушением карьеры.* * *

Из-за штакетника послышались голоса – и воинственность Персткова мгновенно испарилась.

– Куда он делся? – рычал издали Григорий. – Ива… Перспектива… Башку сверну!..

Фёдор неразборчиво отвечал ему дребезжащим тенорком.

– Ох и дурак ты, Федька! – гневно гудел Чуский, надо полагать, целиком принявший теперь сторону Сидорова. – Ох дура-ак!.. Ты кого оправдываешь? Это ж всё равно, что картину изрезать!..

Николай неосторожно выглянул из-за домика, и Григорий вмиг оказался у штакетника, явно намереваясь перемахнуть ограду и заняться Перстковым вплотную.

Спасение явилось неожиданно в лице двух верхоконных милиционеров, осадивших золотисто-рыжих своих дончаков перед самым мольбертом.

– Что у вас тут происходит?

– Пока ничего… – нехотя отозвался Чуский.

– А кто Перстков?

Николай навострил уши.

– Да есть тут один… – Григорий с видимым сожалением смотрел на домик, за которым прятался поэт, и легонько пошатывал одной рукой штакетник, словно примеривался выломить из него хорошую, увесистую рейку.

– Супруга его в опорный пункт прибегала, на пристань, – пояснил сержант. – Слушайте, ребята, а она как… нормальная?

– С придурью, – хмуро сказал Григорий. – Что он – что она.

– Понятно… – Сержант засмеялся. – Турбаза, говорит, заколдована!..

Второй милиционер присматривался к Фёдору.

– А что это у вас вроде синяк?

– Да на мольберт наткнулся… – ни на кого не глядя, расстроенно отвечал Фёдор. Он собирал свои причиндалы. Даже издали было заметно, как у него дрожат руки.

Судя по диалогу, до пристани Фёдор «не достал». Видимо, поражённая зона включала только турбазу и окрестности.

– С колдовством вроде разобрались, – сказал веселый сержант. – Так и доложим… А то там дамочка эта назад идти боится.

* * *

Нет, к чёрту эту турбазу, к чёрту оставшуюся неделю… Вот только Вера с пристани вернётся – и срочно сматывать удочки!

Кстати, об удочке… Он её бросил на мостках.

«Надо забрать, – спохватился Перстков. – А то штакетник до воды не достаёт, проходи кто угодно по берегу да бери…»

И Николай торопливо зашагал по тропинке к пруду, вновь и вновь упиваясь сознанием того, что всё в порядке, что мир – прежний, что книга стихов «Другорядь» обязательно будет издана, что жена у него – никакая не лиловая, хотя на это-то как раз наплевать, потому что полюбил он её не за цвет лица – Вера была дочерью крупного местного писателя… что сам он пусть не красавец, но вполне приличный человек, что берёза…

Николай остановился. Ствол берёзы был слегка розоват. Опять?! Огляделся опасливо. Нет-нет, вокруг был его мир – мир Николая Персткова: синие домики, за ними – ещё домики, за домиками – штакетник… А ствол берёзы – белый и только белый! Лебяжий! Николай всмотрелся. На стволе по-прежнему лежал тонкий розоватый оттенок.

Перстков перевёл взгляд на суставчатое удилище, брошенное поперёк мостков. Оно было очень похоже на змеиный позвоночник.

– Чертовщина… – пробормотал поэт, отступая.

Последствия гипноза? Только этого ему ещё не хватало!

Николай повернулся и побежал к своему коттеджу. Дом глазел на него всеми сучками и дырками от сучков.

«Да это зараза какая-то! – в панике подумал Николай. – Так раньше не было!..»

Мир Фёдора не исчез! Он прятался в привычном, выглядывал из листвы, подстерегал на каждом шагу. Он гнездился теперь в самом Персткове.

* * *

Григорий Чуский поджидал поэта на крыльце с недобрыми намерениями, но, увидев его, растерялся и отступил, потому что в глазах Персткова был ужас.

Тяжело дыша, Николай остановился перед зеркалом.

Из зеркала на него глянуло нечто смешное и страшноватое. Он увидел торчащий кадык, словно у него в горле полкирпича углом застряло, растянутый в бессмысленной злобной гримаске тонкогубый рот, близко посаженные напряжённые глаза. Он увидел лицо человека, способного ради благополучия своего – ударить, убить, растоптать…

Будь ты проклят, Фёдор Сидоров!

1983

Пусть видят

Каким-то чудом он выбросился из переполненного автобуса – и побежал.

– Помаду стёр!.. – ещё звенело в ушах.

– А губёнки не развешивай!.. – злобно отругивался он на бегу, хотя от автобусной остановки его уже отделяло добрых полквартала. – В такси вон садись, с помадой!..

Лавируя между шарахающимися прохожими, он достиг угла, понял, что всё равно не успевает, метнулся в арку. Контора располагалась на первом этаже, это многое упрощало. Добежав до родных окон, поднырнул под одним, под другим… Выпрямился у третьего.

Свой брат сотрудник поднял голову, всмотрелся. Отчаянно гримасничая, вновь прибывший припал к стеклу, объясняя на пальцах: открой! Сотрудник встал, отворил створку и, равнодушно предупредив, что это будет стоить полбутылки креплёного, помог перелезть через подоконник.

– Ждут? – отряхивая колено, спросил вновь прибывший.

– В полном составе, – подтвердил сотрудник. – И Зоха с ними.

Вновь прибывший расстроился окончательно.

– Вот сучка! – пожаловался он. – Копает и копает! Так и норовит под сокращение подвести… Сюда не заглядывали?

– Да нет вроде…

– Ага… – сказал вновь прибывший и вышел в коридор. Бесшумно ступая, подобрался к тёмному, крохотному холлу, заглянул… Глазам его предстали три напряжённых затылка: два мужских и один женский. Трое неотрывно смотрели в проём входной двери.

За их спинами он незаметно проскользнул в туалет, где тут же с грохотом спустил воду в унитазе и, напевая что-то бравурное, принялся шумно мыть руки.

Когда вышел, его уже дырявили три пары глаз. Бледная от бешенства Зоха стояла, уронив руки, причём в правой у неё был плотный листок бумаги, разбитый на две графы: «ФИО» и «Опоздание в минутах».

– Где вы были? – с ненавистью спросила она.

Он удивлённо хмыкнул и оглянулся на дверь туалета.

– В сортире, – любезно сообщил он. – Здравствуйте, Зоя Егоровна…

– Когда вы явились на работу?

– Довольно рано, – сказал он, с удовольствием её разглядывая. – Вас, во всяком случае, здесь ещё не стояло…

– Ваш кабинет был закрыт! – крикнула Зоха.

– Ну разумеется, закрыт, – с достоинством ответил он. – Я был в кабинете напротив. Если не верите, можете спросить…

Зоха пошла пятнами, круто повернулась и выскочила из холла.

– Ну ты артист… – скорее одобрительно, нежели с осуждением молвил один из мужчин.

Отперев кабинет, он достал работу из сейфа и, разложив на столе, принялся с ликованием вспоминать всю сцену и какая морда была у Зохи. Потом зацокали каблуки и пухлая рука в кольцах положила перед ним кипу белой шершавой бумаги.

– Что это? – спросил он с отвращением.

– Срочно, – выговорили накрашенные губы.

– Но я же!.. – взревел он, раскинув руки и как бы желая обнять два пустых стола, владелицы которых пребывали в декретном отпуске.

Подведённые глаза на секунду припадочно закатились – и это должно было означать, что заказ спущен сверху.

Оставшись один, он некоторое время сидел, багровея, затем треснул ладонью по столу и, непочтительно ухватив кипу белой шершавой бумаги, направился к главному.

– А-а, сам явился? – зловеще приветствовал его главный. – Ну расскажи-расскажи, поделись, как это у тебя нос с гробинкой чуть не проскочил…

– Нос?..

– С гробинкой.

– Не может быть! – хрипло сказал он.

– Ну вот, не может! –