Отдай мою посадочную ногу - Любовь Александровна Лукина

уже нервничая, возразил главный. – Ты лучше цензору спасибо скажи – цензор на последней читке поймал. С гробинкой, надо же! Был бы жив дедушка Сталин – он бы тебе показал гробинку…

– Я проверю! – с ненавистью выговорил он и вылетел из кабинета.

Ворвавшись к себе, дрожащими руками вынул из сейфа корректуру и, исправив впопыхах «гробинку» на «гробикну», с бьющимся сердцем сел за стол.

Потом дверь открылась и вошла машинистка. Не говоря ни слова, взяла лежащий на столе ключ и заперла кабинет изнутри. «С ума сошла!..» – перетрусив, подумал он.

Поднялся навстречу, но, как выяснилось, намерения машинистки были им поняты в корне неправильно: приблизившись, она первым долгом влепила ему пощёчину. Он моргнул и влепил в ответ. Машинистка упала на стул и приглушённо зарыдала.

– В чём дело? – процедил он.

Оказалось, в помаде.

– Дура ты! – рявкнул он как можно тише. – Это ко мне в автобусе какая-то овца прислонилась!..

– В ав… В ав… – Она подняла на него безумные сухие глаза с нерастёкшейся тушью и снова зашлась в рыданиях. Потом вдруг потребовала, чтобы он немедленно овладел ею на одном из свободных столов. Но тут, к счастью, в дверь постучали, и машинистку удалось спешно спровадить через окно – благо, первый этаж.

Стук в дверь был тих, но настойчив. Это явился напомнить об утреннем благодеянии свой брат сотрудник. Они сходили на уголок и, безбожно переплатив знакомому грузчику за бутылку креплёной отравы, распили её в скверике.

Движения замедлились, реакция притупилась, и, вернувшись с обеда, он нечаянно придремал в одиночестве над кипой шершавых листов. За час до окончания рабочего дня, вздрогнув, проснулся и в ужасе пробросил, не читая, страниц двадцать, пропустив таким образом семь грубейших ошибок, причём две из них – с политическим подтекстом.

По дороге домой забрёл в гастроном – купить пельменей. В очереди его обозвали пенсом и алкоголиком, хотя не так уж от него и пахло, а до пенсионного возраста ему оставалось ещё лет пятнадцать.

На улице сеялся мелкий дождь, от которого, говорят, лысеют, и, прикрыв намечающуюся проплешину целлофановым пакетом с пельменями, он зачвакал по грязному асфальту к дому.

Возле телефонной будки с полуоторванной дверью что-то кольнуло в сердце – и мир остановился: дождь завис в воздухе, машины словно прикипели к шоссе, поскользнувшийся алкаш застыл враскорячку…

– Вот и всё, – как бы извиняясь, произнес кто-то сзади.

Уже догадываясь со страхом, что всё это значит, он обернулся на голос. В каких-нибудь трёх шагах от него на грязном асфальте стоял некто одетый в белое, высокий и, кажется, крылатый.

– Что?.. Уже?..

– Да, – печально и просто ответил тот. – Уже…

Они стояли лицом к лицу посреди застывшего и как бы нарисованного мира.

– И… что теперь?

Не выдержав его вопросительного взгляда, незнакомец отвёл глаза.

– Знаете… – сказал он, и лицо его стало несчастным. – Как-то неладно всё у вас сложилось… До двадцати лет что-то ещё проглядывало: какие-то порывы, какой-то поиск истины… А вот дальше… – Он замолчал, тоскливо глядя на застывшего враскорячку алкаша.

– Но ведь… мучился же!..

– Да, – подтвердил незнакомец, но как-то неуверенно. – Да, конечно… Я постараюсь, чтобы там на это обратили особое внимание… – Он поднял скорбные глаза и беспомощно развёл руками. – Ну что ж, пойдёмте…

И они двинулись по улице, которая вдруг начала круто загибаться вверх, к небу. Пройдя несколько шагов, крылатый незнакомец в белом оглянулся и брови его изумлённо взмыли.

– Что ж вы с пельменями-то? Бросьте вы их…

– Нет!.. – лихорадочно, со слезой бормотал он, всё крепче прижимая к груди мокрую целлофановую упаковку. – Не брошу… Пусть видят… Истину им!.. Зоха – копает, в магазин зайдёшь – давка… Пельмени вот по пять рублей… Истину!..

1991

А всё остальное – не в счёт

Счастливый человек – он был разбужен улыбкой. Ну да, улыбнулся во сне, почувствовал, что улыбается, и проснулся. А проснувшись, вспомнил…

Вчера он вынул из кладовки все свои сокровища, построил их в шеренгу и учинил генеральный смотр. Два корня он отбраковал и, разломав на куски, сбросил в мусоропровод, а остальные отправил обратно, в кладовку. Все, кроме одного.

Это был великолепный, трухлявый изнутри корень с чётко выраженным покатым лбом и шишковатой лысиной. Шероховатый бугор вполне мог сойти за нос картошкой, а из-под изумлённо приподнятого надбровья жутко зиял единственный глаз. Вдобавок вся композиция покоилась на неком подобии трёхпалой драконьей лапы.

Прелесть что за корешок!

Всё ещё улыбаясь, он встал с постели и вышел босиком в большую комнату, где посреди стола на припорошённой древесной трухой газетке стоял, накренясь, тот самый корень. С минуту они смотрели друг на друга. И было уже очевидно, что остренькая шишка на боку лысины – вовсе не шишка, а рог. Ну да, маленький такой рожок, как у фавна.

– Ты – леший, и зовут тебя – Прошка, – с удовольствием сообщил он куску трухлявого дерева. – И страшным ты только прикидываешься. Ты хитрый и одноглазый. Коготь я тебе, конечно, укорочу, а вот что правая щека у тебя вислая – это ты зря…

Тут он почувствовал беспокойство и оглянулся. Из большой комнаты очень хорошо просматривалась коротенькая – в три шага – прихожая, тупо упёршаяся во входную дверь. Где-то там, далеко-далеко за дверью, его, должно быть, уже ждали. Хмурились, поглядывали на часы и, поджав губы, раздражённо постукивали ногтем по циферблату.

Он повернулся к корню и, как бы извиняясь, слегка развёл руками.

Наскоро умывшись, наскоро одевшись и наскоро позавтракав, он влез в пальто, нахлобучил шапку и взял с неудобной, причудливой, но зато самодельной подставки потёртый до изумления портфель из настоящей кожи. Перед самой дверью остановился, решаясь, затем сделал резкий вдох, открыл, шагнул…

…и произошло то, что происходило с ним изо дня в день: захлопнув за собой дверь, он обнаружил, что снова стоит всё в той же прихожей, правда, уже малость подуставший, что портфель стал заметно тяжелее и что на воротнике пальто тает снег. Видимо, там, за дверью, была зима. Да, зима. Недаром же три дня назад стёкла заволокло льдом почти доверху.

– Ну вот… – с облегчением выдохнул он. – Уже всё…

В портфеле оказались продукты. Он перебросал их в холодильник и, чувствуя, как с каждой секундой усталость уходит, подошёл к столу с корнем, посмотрел справа, слева…

– Нет, – задумчиво сказал он наконец. – Всё-таки второй глаз тебе необходим…

Он перенёс корень в кухню, зажёг газ и, ухватив плоскогубцами толстый, в синеватой окалине гвоздь, сунул его острым концом в огонь, а сам, чтобы не терять времени, выбрал из груды инструментов на подоконнике заточенный в форме ложечки плоский напильник и со вкусом, не торопясь принялся выскабливать труху из полостей корня.

Когда закончил, гвоздь уже наполовину тлел вишнёвым. Осторожно вынув его из огня плоскогубцами, он убедился, что рука не дрожит, и приступил.

Раскалённое железо с шипением входило в древесину, едкие синеватые струйки дыма взвивались к потолку, вытягивались лёгким сквозняком в большую