Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

— Берегу… Теперь главное, служивый. Когда начнётся — что мне делать? Как её держать, печать твою? Учи давай. Ты один умеешь.

И вот тут он сделал то, чего не делал никогда: шагнул ко мне сам. Мгла подалась перед ним нехотя, со скрипом почти. Вблизи стало видно, чего ему стоит каждый час: не лицо было у человека, а именно что пост — давно не сменявшийся, вросший, из последнего.

— Не как я, — сказал он. Медленно, вбивая каждое слово, как костыль в шпалу. — Слушай, Знаменосец. Слушай и запомни. Я не удержу один. Уже не удержу… — и прежде, чем я успел встрять со своим «а как же», он поднял ладонь: — Молчи. Я скажу главное, на него сил хватит. Я и тогда не удержал бы один. Тысячу лет назад. Я держал один — потому что был один. Никого не собрал. Не успел. Не умел… Гордый был, — выговорил он вдруг совсем просто, по-стариковски. — Один встал. Тысячу лет стою. Понял меня?

— Понял, — сказал я тихо.

— Не понял ещё. Поймёшь… — Мгла уже брала меня, выпихивала, знакомо и мягко. Он не отворачивался, смотрел — и последнее его слово догнало меня на самом краю, там, где серое переходит в сон: — У тебя — есть кого собрать. В этом вся разница, Знаменосец. Другой нет.

* * *

Проснулся я до света и до горна, разбитый, но с ясной головой — так бывает после разговоров, которые всё расставляют. Полежал. Послушал дом: Алёнка посапывала, Варя во сне что-то доказывала — и во сне доказывает, порода, — за окном скрипел снегом дневной казённый человек, сменивший ночного.

Есть кого собрать. Вот, значит, как это будет. Не знаю ещё когда, не знаю, выстоим ли, — а как, уже знаю. Легче от этого не стало ни на золотник. Стало прямее, а это, пожалуй, ценней.

До каши я успел записать в тетрадку по пунктам: Аглае — счёт стежков, срок вывести к пятнице. Тюфяку с Лукичом — свод, лес через Софью. Ланскому — письмо отцу. Волоховой — роспись секторов, вторая, поверх турнирной. Ректору — доложить про «его ведут»: пусть старик пишет в свою столицу хоть в десятый раз, теперь есть чем напугать…

Дописать я не успел. В дверь постучали — рано, зло, по-казённому. На пороге стояла Волохова: шинель внакидку, в руке телеграфный бланк, и по лицу её я всё понял раньше слов, только не понял ещё — что именно всё.

— Читайте, — сказала она. — Вслух не буду, горло не поворачивается.

Я взял бланк. Депеша была из столицы, по церемониальной части, с орлами: «…Высочайше назначен смотр Пятой имперской академии… делегация двора, чины министерств… его императорское высочество наследник цесаревич изволит присутствовать лично…»

— Смотр, — сказал я. — Императорский смотр. Когда?

— Дата внизу.

Дата стояла внизу. Через десять дней.

Я смотрел на эти цифры, и печка моя под рёбрами поднялась в стойку второй раз за двое суток. Десять дней. Полный двор, министры, наследник, четыреста детей и делегация — всё в одних стенах, на одной пробке, над одной расползающейся заплатой. Кто-то скажет — совпадение. Кто-то скажет — честь академии, надо готовить парад.

А я стоял и видел это так, как увидел бы он: зал, полный самых дорогих заложников империи. Максимум свидетелей. Максимум урожая.

Сад созрел, и садовник назначил день уборки.

Глава 28. Смотр

Десять дней — это много или мало?

Смотря для чего. Для парада — мало: церемониймейстеры, прибывшие на третий день, хватались за головы и слали в столицу депеши, что «в отведённые сроки надлежащий блеск невозможен». Для обороны — тоже мало, но обороне депеш слать некому, оборона просто работает по двадцать часов в сутки и молчит.

Мы работали по двадцать часов и молчали.

Хитрость была вот в чём: готовить оборону в стенах, где готовят парад, — оказывается, удобно. Парад всё прикрывает. Таскают доски на трибуны? Таскают. Ну и Тюфяк с Лукичом таскают лес в галереи — кто там разберёт, какие доски куда. Кадеты маршируют от зари до зари? Маршируют. А что маршруты у них странные, с заходом во все подвалы и с отработкой «разойдись по укрытиям» на счёт десять, — так это, господа церемониймейстеры, новая строевая метода, столичная, вы разве не слыхали?

Не слыхали. Записали себе. Может, в столице теперь введут — вот смеху-то будет.

Роспись мы с Волоховой писали ночами, во флигеле, поверх старой турнирной. Она чертила сектора, я расставлял людей, и раза три на дню мы ругались — по-хорошему, по-штабному, до хрипа и с картой между нами.

— Цитадель мала, — она стучала карандашом по плану. — Четыреста детей плюс двор — туда не влезет и половина. Значит, режем: младшие и делегация — в цитадель, старшие курсы…

— Старшие — не прячутся. Старшие — в расчётах. Они после минного поля обстрелянные, грех не…

— Обстрелянные! Им по шестнадцать!

— Ольга Дмитриевна. Мне на минном поле четырнадцатилетняя огонь коробки вела. Вы её саму спросите, где она хочет быть, когда начнётся: в подвале или на валу. Только отойдите на шаг — плеваться будет далеко.

Она бросила карандаш. Подняла. Посмотрела на меня поверх карты.

— Ненавижу, что вы правы. Замечаете, как часто я это говорю в последнее время?.. Ладно. Старшие — в расчётах. Но списки утверждаю я, и слабонервных вычёркиваю я, и спорить…

— И спорить не буду. Ваши списки — закон.

Вот так и писали. К пятому дню роспись стояла: сектора, тройки, точки сбора, сигналы. Аглаин счёт стежков дал срок — она вывела его в пятницу, как обещала, и цифра мне не понравилась ровно тем, что совпала: заплата, по её выкладкам, доходила до края «дней через девять, ну через двенадцать, я же не по учебнику считаю, учебников про такое нет». Смотр стоял на десятом дне. Либо у Изнанки со двором общий писарь, либо садовник умел читать расписания. Я ставил на второе.

Лукич в эти дни был прекрасен. Я его таким и не видел: старик помолодел лет на пятнадцать, летал по академии со связкой ключей, и хозяйство его выдавало на-гора такое, чего в описях не значилось отродясь.

— Ракетницы, Матвей Петрович, по описи не значатся-с, — докладывал он, выкладывая на верстак четвёртую. — А раз не значатся — их нет. А раз их нет, то и спрашивать потом не за что. Философия-с… Тут вот ещё фальшфейеров ящик — тоже, представьте, нету