Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

— Сколько до первого?

— Час. Может, полтора. Они наливаются медленно, их берегут к… — и опять это «к», которое никто не договаривал.

Час. В зале — двор, министры, наследник. На острове — четыреста детей. Паром — один, ходка сорок минут, и это если по погоде.

Я нашёл глазами Волохову — она уже шла ко мне сама, почуяла. Нашёл вестового — Мещерскому. И пошёл делать самое трудное из всего, что в тот день предстояло: уговаривать империю уйти с парада.

* * *

Вот вам задача, которой нет в учебниках: эвакуировать императорского наследника, не произнося слова «эвакуация».

Сказать прямо — нельзя. Прямо — это паника, это конвой хватается за палаши, это двести человек свиты бегут к одному парому, давя друг друга и детей. И это ещё лучший вариант: худший — это церемониймейстер с виолончельным голосом объявляет, что «оснований для беспокойства не усматривается», и все остаются. Бумага, которой писали такие ответы тридцать лет, здесь тоже присутствовала — лично, в шубах.

Мещерский понял с полуслова. Позеленел, но понял.

А дальше сработал князь.

Я ему сказал четыре слова. Подошёл в перерыве между докладами — по чину не положено, ну да я и не по чину подходил — и сказал негромко: «Пора, ваше сиятельство. Веером». Он посмотрел на меня одну секунду. Ровно одну — я считал. Потом кивнул, как кивают на плацу, и пошёл к наследнику.

О чём говорят князья с наследниками — мне из четвёртой шеренги слышно не было. Но через десять минут церемониймейстер объявил, сладко и торжественно, что «его императорское высочество изволил выразить желание осмотреть достижения академии в полевых условиях, на материке, у знаменитого брода» — и что «программа переносится с сохранением всех номеров».

Красиво? Красиво. Двор потянулся к парому — не бегом, а чинно, с удовольствием даже: на материке ждали сани, полсть, глинтвейн по погоде. Гвардейский конвой снялся первым — этих князь, видать, предупредил по-своему, потому что снялись они не парадно, а по-рабочему, охватом. Министерские грузились, переговариваясь о столичном.

И только один человек задержался. Наследник — уже у сходней — обернулся и посмотрел. Не на строй. Поверх строя, на башню, на стены… на остров посмотрел, вот как. Долго, секунд пять. Потом нашёл глазами — меня. Не знаю, как: в четвёртой шеренге, среди трёхсот шинелей. Нашёл, посмотрел, и было в этом взгляде что-то такое, от чего я потом полдня отплёвывался: он знал. Не всё — но что-то он знал, этот усталый бумажный мальчик, и уезжал он не глинтвейн пить, а выполнять чью-то договорённость, о которой мне знать не полагалось.

Второй раз паром ушёл с половиной свиты. Третьего раза не понадобилось: оставшихся церемонийных Мещерский дожал самолично — «покорнейше прошу, на материке уже накрывают».

К трём пополудни на острове остались: академия, гарнизон, мы. И оно — внизу.

Детей делили по росписи — быстро, без слёз почти: намуштровали. Младших — колонной в цитадель, Митька у трубы уже командовал своим хозяйством, и я слышал в раструб его голос — ломкий, серьёзный: «Второй класс, не толпись на лестнице, по трое!.. Куда с санками? Оставь санки!..» Полководец. Санки — брось.

В четыре Аглая доложила: первый шов, западный, — дозрел. В четыре двадцать — береговые.

А в четыре тридцать запела печать.

Я стоял тогда уже внизу, в галерее, у поворота, — и услышал, как гул, ровный, тысячелетний, привычный, взял и поднялся на пол-тона. Потом ещё. Тонко, на грани, противно — и знакомо до дурноты: так пел хрусталь в клюевском компасе, в самый первый день, перед тем как треснуть. Тогда пела стекляшка с напёрсток. Теперь пел остров.

— Матвей Петрович… — Аглая рядом стянула очки. Лицо у неё было белое, но голос — рабочий, счётный, софьина школа: — Стежки пошли. Не по одному теперь. Я больше не успеваю считать.

* * *

Мещерского я нашёл у входа в склеп — он спускался мне навстречу, с фонарём, и по лицу его я понял, что старик уже всё посчитал сам, без аглаиной тетради.

— Двор?

— Отбыл. Весь, я проверил по спискам лично… Дети?

— По росписи. Расчёты стоят, младшие в цитадели. — Я кивнул вниз, туда, где пело. — Сколько ей осталось, вы знаете?

— Не знаю. Никто не знает. Но она пела так один раз при мне — сорок лет назад, молодым проректором слышал: три дня пела, потом перестала. Тогда обошлось… — Он посмотрел на меня, и я увидел: не верит старик, что обойдётся. И правильно не верит. Сорок лет назад её никто не поджигал веером.

Мы спустились вместе — до круглой палаты, до серого камня. Знаки на нём светились уже не гнилушкой — ярче, и в глубине их что-то ходило, переливалось, как жила под кожей. Гул давил на грудь. Пение резало верхом. А между ними, между гулом и пением, — я чуял это печкой, всей своей чуйкой, выправленной за полгода, — между ними была дрожь. Та самая, мелкая, безостановочная. Рука, которая держит тяжёлое, — держала из последнего.

— Матвей Петрович, — сказал Мещерский. Тихо сказал, глядя на камень, и голос у него был не ректорский — старый. — Я вам должен договорить то, чего не договорил в прошлый раз. Про Основателя. Как он это сделал.

— Слушаю.

— Никак. — Он повернулся ко мне. — В том и дело, что «никак» — способа нет. Печать не ставится даром, умением, силой грани… Печать ставится всем. Он влил сюда весь свой дар — весь, без остатка, разом. Хроника пишет: «положил душу заслоном» — это не образ, Сокольцев, это техническое описание. Запечатать может только знаменосец, потому что только ваш дар умеет отдаваться весь и держать связь после… И он это сделал. Один. В одиночку — отдал всё и умер здесь, где мы стоим. Потому его и на гравюре пишут живым, а даты смерти ползут: никто не видел мёртвым. Он не умер для них — он кончился. Вытек. — Ректор помолчал и договорил совсем глухо: — Это его и убило. Не твари, не люди. Собственная печать.

Камень пел. Знаки переливались. Где-то наверху, в переговорной трубе, ломкий голос командовал не толпиться на лестнице.

И я, честно вам скажу, испугался. По-настоящему, холодно, по-взрослому — не за себя даже… вру. И за себя тоже. Постоял с этим страхом, подышал. Страх — он как митькины санки: жалко, а брось.

— Аркадий Львович, — сказал я. — А теперь смотрите, что в вашей хронике написано между строк, а вы за двести лет не