Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Подряд. Он и о себе теперь говорил, как о наёмной артели. Тот, у брода, был садовник и хозяин. Этот был — работник. Часовой так и сказал: сад — не его. А работникам, между прочим, платят по сдаче работы, и что-то мне подсказывало, что расчёт с ним затеют не серебром.

— Пётр Данилович, — сказал я. — Вас же самого в расход. Вы умный человек, тридцать лет учёта. Неужели не посчитали?

По лицу его прошло что-то — быстро, как тень от птицы. Посчитал. Всё он посчитал, вот в чём ужас: посчитал и согласился, потому что торговаться там, откуда он пришёл, было нечем.

— Все мы кому-нибудь должны, — сказал он ровно. — Начинайте, Матвей Петрович. Сопротивляйтесь. Мне нужно, чтобы канал был под нагрузкой — брать удобнее.

И ударил.

* * *

Про драку на нитях я вам уже рассказывал — у брода, за Гришу. Так вот, забудьте. У брода была возня в сенях. Тут началась война.

Серых петель было не одна — десятки. Они шли волнами, внахлёст, с оттяжкой: одни — на мои нити, что держали печать, другие — на меня самого, на канал, под корень. Каждую я рвал уже знакомым манером, поперёк, зубами, — но их было много, а я один, и держал я, помимо него, ещё и печать, а он — только меня. Арифметика его была правильная. Арифметика всегда была его сильным местом.

Первую минуту я выстоял. Вторую — выстоял. На третьей он снял с меня две нити с печати — просто срезал, как срезают бельевую верёвку, — и трещина по кругу камня рванулась сразу на ладонь, и из неё дохнуло так, что фонарь у лестницы погас.

И вот тогда сверху пришли шаги.

Много. По всем лестницам разом — топот, живой, сбивчивый, с дыханием, со скрипом ремней. Первым в палату влетел Гриша — чёрный, обгорелый, страшный. За ним Софья, Аглая, Тюфяк с ломом. Потом — Бурцев. Потом пошли те, кого я не звал по именам, потому что имён их всех не знал: старшие курсы, «ашники», гарнизонные унтера, фельдшер глузмановский с закатанными рукавами…

«Батя зовёт всех» — было передано по трубе. И все — пришли. Верхнюю оборону, как выяснилось потом, Волохова свернула в кольцо у входа в галереи и держала теперь одним периметром: рискнула. Единственный раз за ночь она нарушила собственную роспись — и попала в точку.

Верейский попятился. На пол-шага — но попятился.

— Дети, — сказал он. — Опять дети. Что вы всё детьми, Матвей Петрович, это же…

— Это не дети, — сказал я. — Это дружина. Учёт поправьте.

А дальше случилось то, ради чего я это всё пишу. Не для красоты — для протокола. Потому что такое надо записывать точно.

Я не успел ничего скомандовать. Не успел объяснить, попросить, построить. Я только повернулся к своим — кровь по подбородку, нитей уже не хватало, печать выла, — повернулся и открыл рот.

И Гриша шагнул первым и взял меня за плечо.

— Бери, — сказал он. — Чего смотришь. Как у брода, только теперь не жалей.

И пошло. Софья — ладонь на другое плечо, холодная, твёрдая. Тюфяк — лапищу на спину, и через неё сразу потекло ровное, глинистое, надёжное. Аглая. Бурцев. Первогодок с заячьей губой — этот-то откуда взялся, ему в цитадели положено… Ладони, ладони, ладони. Кто не доставал до меня — клал руку на того, кто достаёт. Цепью. Кольцом. По всем лестницам вниз стояли люди и держались друг за друга, и по трубе — я слышал — Митька кричал наверх: «Держитесь за кого-нибудь! Все! Так надо, батя делает!..»

А наверху — мне после рассказывали в двадцать голосов, и я собрал из этих голосов одну картину — наверху стояла ночь на переломе к рассвету. И по всей академии, от стен до цитадели, от лазарета до плаца, люди брались за руки. Волохова положила ладонь на плечо Всеволоду. Всеволод — Варе. Глузман, ворча, что наука этого не переживёт, взял за руку своего фельдшера. Лукич перекрестился и ухватился за Глузмана. Раненые в лазарете тянулись с коек. Младшие в цитадели сели в свой кружок у трубы, как учила Алёнка, — и Алёнка сидела в середине, серьёзная, как на посту, и держала за руки сразу двоих, и говорила: «Не бойтесь, это папка. Это не больно, это наоборот».

Узы. Строй. Передача. Возжигание. Полгода я открывал эти ступени по одной, платил за каждую кровью и лазаретом — и всё это, оказывается, была подготовка. Черновики. А чистовик был вот он: не я раскинул сеть на четыреста человек. Они сами её собрали. Из себя. Мне осталось одно — встать туда, где сходятся нити.

Знаменосец, дошло до меня, — это не тот, кто несёт знамя.

Это тот, вокруг кого строятся.

Сила пошла. Не жгутом, как у брода, — рекой. С каждого по капле: с кого искра, с кого тепло, с кого одно только злое упрямство, у младших и того меньше — но их было четыреста, и капли складывались в поток, а поток шёл через меня в печать. Я раскладывал его по рваным стежкам — уже не заплаткой, уже швом: там, где мои нити не доставали, теперь доставали наши. Трещина по кругу камня остановилась. Дрогнула.

И поползла обратно.

Печать брала. Знаки на камне разгорались один за другим — не гнилушкой, не тревожным — ровным, глубоким, печным. Пение сходило на гул, гул — на дыхание. Стежок за стежком, стежок за стежком, — Аглая рядом плакала в голос, не замечая, и считала: «Тридцать один держит… двадцать девять… они срастаются, они срастаются, Матвей Петрович!..»

А я стоял в этой реке и старался одного: не зачерпнуть лишнего. С каждого — по капле, я так себе положил: по капле, не больше, ни с одного ребёнка — сверх. Река — она ведь и утопить может, причём не меня.

Верейский смотрел.

Вот что он делал всё это время — смотрел. Не бил: бить было поздно, его петли в этой реке рвало, как паутину в половодье. Он стоял у лестницы, старый, серый, и на лице его происходило страшное: учёт. Последний учёт всей его жизни. Тридцать лет он воровал по искре и складывал в кубышку — а тут четыреста человек отдавали даром, добровольно, смеясь и плача, и оно складывалось в такое, чего его кубышке не снилось. Он проиграл не бой. Он проиграл метод.

— Так нельзя, — сказал он тихо. Не мне — себе. — Так не бывает. Отдают — слабеют.