Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

День был серый, тихий, с мягким снегом. И вот что я вам скажу про эти похороны — такого я не видел за две войны, а на войнах хоронят много и по-разному.

Пришла вся академия. Не по приказу — приказа не было, было «желающим разрешено». Четыреста человек желающих. Кадеты стояли покурсно, без парадной формы — в полевом, в том самом, штопаном, в котором держали ту ночь, и это было правильней всякого парада. Роды прислали венки — Ланские, Озеровы, чьи-то ещё, я не всех разбираю по гербам. Лукич где-то раздобыл семь медных табличек и всю ночь, говорят, выбивал на них имена — по описи его меди не значилось, понятно.

Речей почти не было. Мещерский сказал коротко, по-стариковски, о том, что академия тысячу лет учила детей, а эти семеро научили её саму — чему, он договаривать не стал, и все поняли. Потом вышел я — мне полагалось, как командовавшему обороной.

Я речей говорить не мастер. Я сказал, что помню с войны одну вещь: пока живые называют мёртвых по именам — строй не разомкнут. И назвал всех семерых, по именам и званиям, медленно. И четыреста детей повторили за мной — не хором, не по команде, а вразнобой, шёпотом, как молитву, каждый себе. Свириденко. Кулагин. Мазур…

Вот тогда академия и стала единой. Не на плацу, не в бою — тут. Я это почуял, как чуют перемену ветра: были стены, был гарнизон, были кадеты, были роды и сироты, «А» и «Ж» — а стало одно. Дорогой ценой стало. Другой цены у таких вещей, к сожалению, не бывает — уж я-то знаю.

Отдельно надо про Гришу. Он на похоронах стоял у самых могил — у тех двух, что от бокового лаза, — и не отошёл, пока не засыпали. Свириденко с Кулагиным легли за лаз, который держал он, и добежали вторыми, потому что он добежал первым, — и парень эту арифметику вывел сам, без подсказок, и носил её всю неделю, как камень за пазухой. Я к нему не лез: есть вещи, которые мужику надо доносить до места самому. Но на кладбище, когда все пошли к воротам, я задержался с ним рядом.

— Скажешь — виноват? — спросил я.

— Не… — Он мотнул головой. Помолчал. — Не виноват. Я по уставу всё… Я другое, Матвей Петрович. Я раньше думал: главное — самому не сдохнуть и своих вытащить. А теперь выходит — есть ещё чужие, которые за тебя… которые вместо… — он не справился с фразой и бросил её. — Как с этим ходят вообще?

— Плохо ходят, — сказал я честно. — Всю жизнь ходят и всю жизнь плохо. Зато прямо. Заметь, Кречет: спина от этого груза не гнётся. Она от него выпрямляется. Не сразу — но выпрямляется.

Он посмотрел на меня — проверял, не утешаю ли. Убедился, что не утешаю. Кивнул. И пошёл к воротам уже другим шагом — не легче, а ровнее. Донёс до места, значит. Взрослый груз, по-взрослому и лёг.

С кладбища расходились молча. Варя несла герань — Алёнка отрядила на могилы свою, лечебную, самую заслуженную, и спорить с ней никто не посмел. У ворот Тюфяк, шедший рядом, сказал вдруг, в землю:

— Свириденко мне в первый месяц ремень подарил. Мой-то лопнул, а казённого не напасёшься… Я и не поблагодарил толком. Думал — успею.

— Не успел, — сказал я. Врать не стал. — Так теперь живи, Мохов, чтоб успевать. Другого лекарства нет.

Он кивнул. Он вообще понятливый — на всё, что руками и сердцем. Это головой он тюфяк, да голова в жизни не главная, что бы вам в академиях ни рассказывали.

* * *

Аглая пришла ко мне через день после похорон. Поздно, к самому чаю, — и по тому, что пришла одна, без Софьи, я понял: принесла такое, что даже казначею пока не показывала.

Села. Выложила тетрадь. Открыла на закладке.

— Я всё сверила, Матвей Петрович. Три раза сверяла, я не имею права ошибиться в таком… — Она развернула тетрадь ко мне. На развороте — две зарисовки её ниточной грамоты, каких я читать не умею, но она умеет, а я умею верить. — Вот след Верейского. Я его знаю лучше всех: сарай, мельница, клетка, листы — везде он, «выгоревшая дыра», я его из тысячи… А вот — след со стены камеры. С того шва, которым его… забрали.

— И?

— Не он. — Она сняла очки, и глаза у неё были взрослые, те самые, что у полыньи. — Совсем не он, Матвей Петрович. Даже не похож. У Верейского след — дыра, где огонь был да выгорел. А этот… этот не выгоревший. Этот — ХОЛОДНЫЙ. Понимаете? Там никогда ничего не горело. Он не гаснущий, не краденый, не человеческий… я не знаю, какой. Я такого не видела и не читала, а я уже всё прочла, что в библиотеке есть, мне Мещерский закрытый фонд открыл…

Она перевела дух и договорила — ровно, отчётливо, как рапорт:

— Его забрали, Матвей Петрович. Он не сбежал — за ним пришли те, кто ждал. И тот, кто открывал шов, — он не таких, как мы. Он вообще не «таких». И след его я теперь знаю. — Она закрыла тетрадь и положила на неё ладонь, как присягают. — Если он ещё раз откроет дверь где-нибудь рядом — я узна́ю. Обещаю.

Мы посидели молча. Чай стыл. За стеной Варя гоняла Митьку по арифметике — жизнь шла, ей положено.

— В картотеку? — спросил я наконец, кивнув на тетрадь.

— Уже. Карточка последняя… — она слабо усмехнулась, — последняя по счёту. Не по делу, я думаю. По делу — она первая. Все мои старые карточки — они про него, про Верейского, а он, выходит, был… ну…

— Работник, — сказал я. — Он был работник, Аглаюшка. А карточка твоя — про хозяина.

* * *

Про хозяина мне в ту же ночь сказали ещё раз. Точнее — подтвердили.

Серое место взяло меня легко, без перегруза — оно теперь вообще пускало меня охотнее, как пускают своего. И было оно… не узнать было серое место. Мгла стояла тихая, отдохнувшая. Гари не тянуло. Провод не гудел внатяг — так, звенел по-дежурному.

Часовой сидел.

Так и сидел, как сел тогда, у печати: спиной к своему невидимому, ноги вытянуты. Но не спал — смотрел на меня из-под тяжёлых век, и в стариковских