Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

class="p1">В понедельник её вызвали к ректору — среди урока, с посыльным, и мы все, грешным делом, напряглись: за ней такое водилось только в плохие дни. Гриша так и вовсе поднялся было следом — я его усадил взглядом. А через час она вернулась.

Вернее — вошла. Открыла дверь класса, встала на пороге, и мы увидели то, чего не видели никогда: Софья Вяземская не знала, что сказать. Стояла, держала в руке казённый лист, и губы у неё шли вкось, и она их выпрямляла, а они опять.

— Отец… — начала она своим канцелярским, и канцелярский сломался на первом же слове. — Приговор по делу отца пересмотрен. Полностью. «За отсутствием состава». Возвращается из ссылки… уже возвращается, он уже едет, он в письме пишет, что он уже…

И тут она заревела.

Первый раз за книгу — простите, за год: в голос, некрасиво, по-девчоночьи, уткнувшись в этот свой лист. И вся наша орава сделала единственно правильную вещь — все разом принялись смотреть в окна, в тетради, в потолок. В классе обнаружилось столько неотложно интересных предметов, что хоть опись составляй. Варя одна подошла, встала рядом и молча держала за плечи, пока казначей наш не отревелась и не сказала обычным своим голосом:

— Прошу прощения. Продолжим. Кречет, вы опять не так держите циркуль.

— Так точно, не так, — сказал Гриша нежно.

Дело вяземского-старшего доломали, как выяснилось, наши же бумаги: журналы Анны и софьины выписки, попав в скуратовское производство, потянули пересмотр всего куста. Виза Скуратова на «его» накладных нашлась там, где по софьиным раскладкам и должна была найтись. Отца её оправдали вчистую, с восстановлением в правах и чине. Приехал он в четверг — сухой, прямой, сильно седой человек со следами хорошей выправки под плохим пальто. У ворот академии он поклонился — не мне, я рядом просто стоял, — дочери. В пояс. И сказал одно:

— Считала?

— Считала, — сказала Софья.

— Вся в мать, — сказал он, и они пошли по двору рядом, не касаясь друг друга, одинаковые до смешного, и Гриша рядом со мной шумно выдохнул:

— Ух. Теперь понятно, в кого она… такая.

— Ага. А ты — в кого такой?

Спросил без задней мысли, для разговора. А у парня лицо взяло и закрылось. И я понял, что вопрос попал туда, куда я не целил, — и что разговор этот у нас впереди, и скоро.

* * *

Он случился раньше, чем я думал, — и начал его не я и не Гриша. Начал его боевой род Огнёвых-Стрешневых, письмом на гербовой бумаге.

Письмо принесли Грише в пятницу, при всех. Он прочёл, положил на стол и сказал «ага». Больше ничего. Но за ужином — мы после той ночи ужинали всей дружиной часто, повода уже не искали — Софья, у которой глаз на бумаги, спросила прямо:

— Кречет. Гербовое. От кого?

— Огнёвы-Стрешневы, — сказал Гриша в кашу. — Предлагают усыновление. Полное, с фамилией, с внесением в род. У них сыновей нет, а канал мой им… — он дёрнул плечом, — глянулся.

За столом стало тихо. Род Огнёвых — это, чтоб вы понимали, третий огневой род империи. Это столица, это состояние, это карьера, расписанная до генерала. Для приютского — это как из лужи в море: не бывает. А вот случилось же.

— И что ответишь? — спросил Всеволод, единственный, кто понимал вопрос изнутри.

— Уже ответил. — Гриша поднял голову. — Отказал.

— Почему? — не выдержала Варя. Спросила и покраснела, но не отвела глаз.

И Гриша ответил ей — вернее, начал ей, а договорил почему-то мне:

— Потому что у меня уже есть куда возвращаться. Я когда в том лазе стоял, я знаете что понял? Я понял, куда меня понесут, если что. Вот сюда понесут, — он стукнул пальцем по столу, — на этот стол. И тётка Волохова будет ругаться, что натоптали, а Алёнка притащит свою герань… Это и есть род, я так считаю. Остальное — фамилии.

Тишина за столом стояла такая, что было слышно, как на печке доходит чайник. Алёнка слезла со своего места, подошла к Грише и постановила:

— Я всегда знала, что ты наш. У нас просто кровати не хватало.

— Кровать — это поправимо, — сказал я. Голос сел, и я не стал его чинить. — Кровать — это, брат, вопрос технический.

В понедельник мы с ним пошли в Приказ. Вдвоём, в парадном, у обоих воротники давили. Бумага называлась «прошение об учреждении опеки», и архивариус — тот самый, с которым я полгода назад воевал за содержание, — читал её долго, дважды, потом посмотрел на нас поверх очков:

— Сокольцев. У вас же трое.

— Считать умеете? Теперь четверо.

Он крякнул, полез за печатью и, штампуя, проворчал себе под нос нечто такое, за что я ему простил все прошлые художества: «Четверо… Этак вы, ваше благородие, до роты доберётесь. Ну — дай бог».

Обратно шли пешком, через весь городок. Гриша молчал до самого парома, а на пароме сказал:

— Матвей Петрович. А по бумаге я теперь кто — Кречет или Сокольцев?

— Кречет. Опека — не усыновление, фамилию не трогает. Фамилия у тебя своя, и фамилия хорошая, боевая — носи… А вот если тебе интересно, кто ты не по бумаге, — по это не в Приказе спрашивают.

— А где?

— А нигде. Это уже выдано. Четвёртым нумером, без очереди.

Он отвернулся к воде и долго смотрел на чаек. Глаза, полагаю, заело — на ветру бывает.

Вот вам и «береги четвёртого». Часовой говорил: сам найдётся, сам тебя выбрал. Нашёлся. Выбрал. Ещё осенью выбрал, когда бунтовал против моих порядков громче всех, — оно ведь всегда так: кто громче всех воюет против дома, тому дом и нужнее всех. Я это знал за двадцать лет до всяких Уз. Пехота, у нас в каждом призыве такой был.

* * *

Теперь короткой строкой — остальные выплаты той недели, а то у меня их целая ведомость.

Тюфяку и Аглае вышли именные стипендии — попечительская коллегия расстаралась, «за выдающиеся заслуги при обороне». Тюфяк свою в тот же день попытался отдать матери в деревню — целиком; Софья перехватила, отругала и составила ему роспись: столько-то матери, столько-то себе, «и не спорьте, Мохов, вы теперь человек с капиталом, у капитала должна быть дисциплина». Аглая на свою купила… готовальню? Нет. Она купила второй экземпляр тетради. Запасной. «На случай, если с первой что-нибудь. Теперь я обязана дублировать — я же теперь документ».

Всеволод уезжал на рождественские смотрины рода — впервые за год. У парома он пожал мне руку, по-взрослому,