Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

над академией встало и держалось до рассвета что-то, чему очевидцы в один голос не находили слова, а какой-то министерский писарь нашёл и вписал в отчёт, и слово пошло гулять по столице раньше нас самих.

Писарь написал: «знамя».

* * *

Камеру ему отвели в старом форте — каменный мешок, дверь дубовая, окованная, часовые снаружи в две смены, изнаночный контур по стенам: Мещерский лично проверял, Аглая — за ним следом, её слову я верил больше. Допрос назначили на утро: следственные из округа шли первым паромом, столичные — вторым.

Ни первые, ни вторые не понадобились.

Меня разбудили в шестом часу — Гриша, белый под копотью:

— Матвей Петрович. Камера.

В камере было пусто и холодно. Часовые — целы, живы, ничего не слышали: оба клялись, и я им верю, до сих пор верю — не тот случай, чтоб проспать. Дверь заперта изнутри на все засовы. Миска с ужином не тронута. Шуба — висит на гвозде.

А на дальней стене, поверх изнаночного контура, поверх всей нашей охранной грамоты, — был шов. Открытый, свежий, уже остывающий по краям, — как дверь, которую за собой не потрудились прикрыть.

Аглая обошла его по дуге, посмотрела своим Взором — и попятилась.

— След — не его, — сказала она то, что я уже знал. — Он не сам ушёл, Матвей Петрович. Он бы не смог, у него после ночи ничего не осталось, я же видела… — она сглотнула. — Шов открыли снаружи. С той стороны. За ним пришли.

Пришли. За своим работником, за подотчётным, за единственным свидетелем — пришли и вынесли его через стену, тихо, ночью, из-под двух смен часовых. Он ведь так и сказал вчера, стоя у печати, — а я, старый дурак, посчитал это торговлей за жизнь.

«Мои наниматели не любят свидетелей».

Я стоял посреди пустой камеры и смотрел на остывающий шов. Печать мы закрыли. Сад мы у них отняли. А расчётная книга у этих людей — или не-людей — велась, стало быть, своя, и по их книге ночь ещё не была закрыта.

Долги Изнанке платят не серебром. И расписок она не возвращает.

Глава 31. Долги Изнанке

Есть тишина после боя — я про неё уже рассказывал, она глухая, ватная, отсыпная. А есть тишина после следствия. Эта хуже. Та лечит, эта — учит.

Следствие приехало на третий день, и приехало не такое, как после минного поля. Тогда были комиссии — шумные, бумажные, с самолюбиями. Теперь прибыло четыре человека в статском, тихие, как хорошие часы, и старший из них предъявил Мещерскому лист, от которого старик встал. Не по чину встал — по подписи.

Работали они беззвучно и страшно быстро. Никого не таскали по кабинетам — сами ходили, смотрели, слушали. Камеру в старом форте изучали сутки: возили приборы, каких я не видел и у Глузмана, и Аглаю мою — единственную из детей — попросили «оказать содействие». Вежливо попросили, через меня, с оговоркой «в вашем присутствии». Уже интересно: откуда четверо тихих людей из столицы знают, что видит четырнадцатилетняя барышня в треснутых… тьфу, в новых очках?

Знали, впрочем, не всё. Это выяснилось на второй день, когда старший — фамилии он не называл, а на предложенное «как к вам обращаться» ответил «по делу» — сидел напротив меня в ректорском кабинете и читал мои показания. Прочёл. Сложил. Посмотрел.

— Складно, Матвей Петрович. И правдиво — я проверял, у меня, считайте, служба такая… Всё правдиво, кроме одного места. Вот здесь, — он не заглядывая процитировал: — «удерживал печать доступными мне средствами». Доступными средствами. Четыреста человек в единой связи — это у нас теперь называется «доступные средства»?

— А как это у вас называется?

Он помолчал. И ответил — неожиданно честно:

— Никак. В том и затруднение. У канцелярии нет слова для того, что видел с материка весь двор. А то, для чего нет слова, нельзя ни запретить, ни разрешить, ни взять на учёт. Оно просто есть — и стоит над островом до рассвета… — он убрал бумаги. — Не тревожьтесь, дописывать вас я не стану. «Доступные средства» — формулировка ёмкая. Пусть живёт.

Про Верейского они увезли с собой всё: замеры, аглаины показания, слепок шва со стены. А через неделю из столицы пришла бумага, и бумагу эту зачитали по академии вслух, при построении:

«Государственный преступник П. Д. Верейский при попытке побега из-под стражи погиб. Следствие по делу прекращено за смертью обвиняемого».

Точка. Дело закрыто. Побег — «предотвращён», беглец — «погиб», страна может спать.

Мы стояли в строю — я, дружина, Волохова, — и слушали эту ложь, и знали, что это ложь, все до одного. Не сбежал он и не погиб: его вынули через стену те, кому он задолжал, и что с ним сталось там — про то ни в одном уложении статьи нет. И сказать этого вслух было нельзя. Нам это объяснили — не угрозой, упаси бог, тихие люди угрозами не работают. Нам это объяснили заботой: «в интересах спокойствия подданных», «во избежание паники», «вы же понимаете, господин Сокольцев, ЧТО начнётся, если объявить, что из имперской тюрьмы забирают через стену».

Я понимал. Я всё понимал, и Мещерский понимал, и даже Гриша, скрипнув зубами, понял. Понимать — понимал. А вот глотать…

Глоталось плохо. Постановили нам молчание — как оклад положили, не спросив. И обиднее всего было не за себя: за Аглаю. Девчонка сутки водила тихих людей по камере, раскладывала им след по ниточкам, честно, дотошно, — а в итоговой бумаге не осталось ни следа, ни ниточек, ни её самой. Одна формулировка, гладкая, как речная галька.

— Так всегда будет, Матвей Петрович? — спросила она меня после построения. Без слёз, по-деловому. Это у неё самое страшное — когда по-деловому.

— Нет, — сказал я. — Не всегда. Но часто. Привыкать не советую, а знать — знай.

— Тогда я буду записывать. — Она прижала тетрадь. — Раз у них не остаётся — пусть у меня остаётся. Бумага их — для тишины. А моя будет — для памяти.

Записывай, глазастая. Твоя тетрадь, чует моё сердце, ещё ляжет на такой стол, перед которым ихние листы — растопка.

* * *

Хоронили гарнизонных в пятницу.

Семеро. Я называл их для себя по именам всю ту неделю, выучил — стыдно было, что при жизни знал троих из семи. Унтер Свириденко, тот самый, что у бокового лаза. Рядовой Кулагин — второй оттуда же. Фельдфебель Мазур, что сидел при Митьке у трубы