Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

— Здорово, служивый. Как отдыхается?

— Странно, — сказал он, подумав. — Тысячу лет хотел сесть. Сел. Теперь думаю — как это делается, «отдыхать»… Забыл. Вспоминаю вот.

— Вспомнишь. Дело нехитрое, я освою — научу… — Я присел рядом, на то же невидимое, и оно меня, представьте, держало. — Вопрос у меня, старый. Один, но большой. Верейского забрали. Из камеры, через стену, свои. Аглая след смотрела — говорит: холодный. Не человеческий.

Часовой молчал долго. Но это было другое молчание — не тех прежних, когда он слова со дна поднимал. Теперь он думал, ЧТО мне можно унести.

— Сеятель был работником, — сказал он наконец. — Я тебе говорил: его вели. Сад — не его. Сад — ихний… — он пошевелил пальцами, подбирая, и подобрал слово, от которого мне стало холодно ещё до смысла: — Садовладельцев.

— И много их… садовладельцев?

— Не знаю. Я их не вижу. Я вижу… межу. — Он повёл подбородком куда-то в серое. — Тысячу лет у межи стою — а их не видел ни разу. Только работников ихних. Работники меняются. Межа — стоит… — Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. — Твоя печать им была — калитка. Ты калитку запер. Хорошо запер, крепко. Только запертая калитка, Знаменосец, — это для хозяина не стена. Это — задача.

— И что они теперь?

— Теперь? — Он прикрыл глаза. — Теперь они считают. Они всегда сначала считают, у них времени — всё… Посчитают — придут. Не сюда. Сюда — не скоро, сюда ты им дорого сделал. Куда-нибудь ещё придут. Калиток много.

Калиток много. Прорывы по всем рубежам — участились, скажет мне потом один старик на троне, и я вспомню это серое «калиток много» и промолчу, что слышал раньше него.

— Ну спасибо, утешил… Спи давай, служивый. Я покараулю.

— Знаю, — сказал он. И, уже совсем засыпая, тем тоном, каким старики говорят самое главное — вполголоса, между прочим: — Затем и сел.

* * *

А жизнь, между тем, брала своё — нахально, по-хозяйски, как она одна умеет.

Академию отстраивали. Стёкла вставляли всем миром, Тюфяк с артелью перебирал повреждённые своды — теперь уже официально, с жалованьем, Софья выбила. Занятия возобновились на шестой день: Мещерский рассудил, что расписание лечит лучше микстур, и был прав — за партами дети отходили быстрее, чем в казармах. Глузман выпускал раненых партиями и на каждой выписке ворчал, что «после такой ночи по науке положено болеть месяц, а эти скачут через неделю — никакого уважения к медицине».

Меня он, кстати, тоже замерил — силком, зажав в лазарете, когда я приносил Митьке гостинец выздоравливающим (Митька не болел ни дня, но при лазарете околачивался: там его труба, там его слава, там ему первогодки в рот смотрят). Лента глузманова показала то, чего я и ждал: канал цел, грань та же, шестая. Ни на волос не выросла.

— Удивлены? — Глузман смотрел на меня поверх очков с ехидством. — А зря-с. Через вас прошло четыреста человек силы — а грань не двинулась. Знаете, что это значит? Что шкала кончилась, Сокольцев. Ваша лестница дальше не вверх идёт. Она вширь идёт. Меряйте теперь не «сколько во мне», а «сколько через меня»… — он сложил ленту и добавил в бумаги, себе: — Так и запишем. Прибор годен. Пациент — за пределами прибора.

Волохова гоняла свои сектора уже без войны, для порядка, и порядок этот был всем в радость — по человеку видно, когда строй ему не в тягость, а в опору. Вечерами она заходила к нам — «по кураторским делам», разумеется, — и кураторские дела подозрительно часто кончались чаем, и Алёнка уже без спросу ставила ей чашку. Ту самую, с васильками. Аннушкину. Я это увидел, споткнулся сердцем — а потом посмотрел, как Волохова эту чашку держит. Бережно она её держала. Правильно. И я решил: пусть. Дом — он живой, он сам знает, кому какую чашку.

Семья была цела. Дружина срослась — теперь уже намертво, той ночью, такое не расплетается. Академия стояла. Печать спала. По всем моим ведомостям выходил остаток в нашу пользу — а я всё ходил и оглядывался, старый пёс, и печка моя нет-нет да и делала стойку на ровном месте. Потому что «они посчитают — придут» из головы не выкладывалось. И потому что молчание, которое нам навязали, лежало на дне, как несваренный камень.

В четверг вечером я подводил итоги в тетрадке — привычка, бивуачная, не брошу. Написал: «Ночь закрыта. Долги — не наши. Наши все живы». Подумал и приписал: «Верейского жалеть не буду. А помнить — буду: показал, куда падают умные, когда падают».

И тут в дверь постучали. Не по-соседски и не по-казённому — а торжественно, тремя ударами, как в театре.

На пороге стоял фельдъегерь. Настоящий, столичный, в дорожной пыли поверх формы — гнал, стало быть, без ночёвок: лента через плечо, палаш, сумка опечатана. За его спиной у калитки топтался наш казённый охранник с лицом человека, который проверил все бумаги дважды и всё равно не верит.

— Господин Сокольцев Матвей Петрович? — Фельдъегерь козырнул. — Пакет. Лично в руки, под расписку.

Пакет был тяжёлый, вощёный, с пятью печатями. Я расписался — рука, не совру, была твёрдая, а вот в затылке засвербело. Вскрыл при нём, как положено при пометке «вскрыть немедленно».

Внутри — лист. Один. Плотный, с водяными знаками, с гербом, при виде которого мой охранник у калитки сделался по стойке «смирно», хотя читать через двор никак не мог.

«Господину Сокольцеву М. П., кадет-офицеру Пятой имперской академии. Надлежит прибыть в столицу к аудиенции. Сроку — семь дней. Сопровождение обеспечено».

И всё. Ни «по делу о», ни «для дачи объяснений», ни канцелярского номера в углу — а номер, между прочим, ставят на всём, у канцелярии без номера и панихиды не бывает.

Я перевернул лист. Посмотрел на подпись.

Подпись была не канцелярии. Не министерства, не Тайной экспедиции, не двора даже — если понимать двор как учреждение.

Подпись была личная.

Глава 32. Выплаты

Неделя перед отъездом в столицу вышла такая, что я её потом называл про себя «неделей выплат». Полгода жизнь брала у нас в долг — а тут вдруг села, открыла ведомость и начала рассчитываться. По всем статьям сразу. Софья бы оценила метод.

С Софьи, кстати, и началось.