Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

— Сколько надо, столько и продержу.

— Врёте.

— Вру, — согласился я. — Часа полтора. Потом начну занимать у завтрашнего себя, а он мужик бедный… Идите наверх. Наверху четыреста, внизу я один — арифметика в вашу пользу.

Она встала. Пошла. У двери обернулась — и сказала ровно то, чего мне на ту минуту не хватало, вот как знала:

— Никакой вы не один, Сокольцев. Выньте это слово из головы, оно вам мешает работать.

И ушла. А я остался с этим — и слово, представьте, вынулось. Легче не стало. Стало прямее. Опять.

Кусок последний, короткий: тишина. Часу в третьем наверху случился перерыв — волна выдохлась, новая не шла, и по трубе стало слышно, как академия дышит. Кто-то хлебал кипяток. Кто-то, судя по звуку, чинил ремень. Митька в своём раструбе рассказывал кому-то маленькому — шёпотом, думая, что вниз не слышно, — что «батька у нас там, внизу, самое главное держит, он знаешь какой». Я сидел у поющего камня, слушал это «знаешь какой» — и держал. Такие вещи, доложу я вам, держат лучше крепей.

* * *

К четвёртому часу печать запела по-другому.

Не выше — глубже. Гул ушёл в самые кости острова, знаки на камне вспыхнули все разом, и по кругу плиты, по старому шву между камнем и полом, пошла трещина. Настоящая. Первая. Я её не увидел — почуял нитями, как чуешь, когда под пальцами лопается леска.

— Аглая. Наверх.

— Я не…

— Это приказ. Ты своё отсчитала, дальше счёт мой. Наверх, к Софье на лестницу, и… — я посмотрел на неё, серую, решительную, в новых очках, и докончил по-человечески: — Спасибо, глазастая. Иди.

Ушла. Спорила бы — но выучка. Осталась дверь, лестница, камень и я.

Трещина по кругу ползла. Из неё — тонко, ниточкой — тянуло. Не воздухом. Изнанкой: тем самым, что било из шва на зачёте, только там была форточка, а тут приоткрывалась — дверь. Настоящая. Та, которую тысячу лет держали с той стороны.

И в этом сквозняке я услышал голос.

Не ушами — как в сером месте слышат. Знакомый, гулкий, усталый, только теперь в нём было то, чего я у часового не слышал никогда. Спешка.

«Поторопись, Знаменосец».

— Тороплюсь, — сказал я вслух. С камнем вот разговариваю, с голосами, дожил. — Держу, служивый. Что там у тебя?

«Худо у меня. — Пауза, длинная, и в паузе — как будто вес перехватывают с плеча на плечо. — Сеятель уже в саду. Прошёл. Не удержал я… не всё удержал. Он идёт к тебе — низом, старой дорогой, он её знает… — И совсем коротко, тычком: — Собирай своих. Пора».

— Рано, — говорю. — У меня наверху бой, у меня дети по стенам, я их с секторов не сниму, пока…

«Пора, — повторил голос, и впервые за всё знакомство в нём была не усталость — тоска. — Я тоже думал: рано. Тысячу лет думаю: поторопился бы на час…»

И смолк. А я сидел, держал свои двенадцать нитей внатяг, и слушал, как остывает его «на час» у меня в затылке.

Собирай своих. Легко сказать. Своих у меня — вот они: наверху дерутся, на лестницах стоят. Как собирать, что им говорить, возьмёт ли печать со ста, с двухсот, — ничего этого я не знал. Знал одно: план «встать заплаткой и думать по обстановке» своё отработал. Обстановка пришла.

Она пришла со звуком.

Сначала я решил — камень осыпается: стук, мелкий, ровный. Потом понял: не камень. Ритм. Стук был — шаги. По лестнице склепа, снизу — снизу, откуда лестниц нет, я сам смотрел кладку, там глухая стена была, — шёл человек. Не тварь: твари так не ходят, твари вообще не ходят так — спокойно, размеренно, с лёгким пристуком, как ходят с палкой.

С палкой. У него же новая, надо полагать. Старую-то он выронил у брода.

Я поднялся. Ноги держали — ну, скажем так: договорились держать. Кровь я вытер рукавом, рукав про это давно не спорил. Нити мои стояли внатяг, печать пела, наверху глухо бухал бой, и по невозможной лестнице из глухой стены поднимался, не торопясь, человек, который тридцать лет готовил этой ночи расписание.

— Труба, — сказал я, не оборачиваясь, в раструб у двери. — Митька. Слышишь меня?

— Слышу, пап… — сонно, хрипло: пятый час, а он всё на посту.

— Боевая задача, сынок. Самая важная за ночь. Передай по всем ярусам, всем расчётам, слово в слово, три слова: «Батя зовёт всех».

— Всех — это… — он задохнулся, — это кого, пап?

— Всех, Мить. Это значит — всех.

Глава 30. Знамя

Он поднялся по лестнице, которой не было, и остановился на последней ступени — в трёх шагах от круга.

Я его, честно скажу, не сразу узнал. Полгода прошло с брода, а постарел он на десять лет: щёки ввалились, шея из воротника торчала по-стариковски, дорожная шуба висела, как с чужого плеча. Одни глаза остались прежние — внимательные, учётные. И палка новая: чёрная, глухая, без набалдашника. От палки этой моя печка шарахнулась, как от гадюки, — из чего палка была сделана, я спрашивать не стал. Догадался.

— Матвей Петрович. — Голос тоже сел, шелестел. — А вы постарели.

— Кто б говорил.

— Справедливо. — Он усмехнулся половиной рта. — Изнанка, знаете ли, не курорт. Там с меня… взяли за постой. Дорого взяли. — Он повёл палкой в сторону поющего камня, буднично, как указкой. — Потому закончим быстро. Отойдите от печати. Вы мне даже не мешаете, вы мне — досаждаете, а это хуже.

Я не отошёл. Стоял между ним и камнем, держал свои нити внатяг, и кровь у меня в носу уже не спрашивала разрешения.

— За печатью пришли? Урожай собирать?

— За печатью? — Он поднял брови, и вот тут я впервые за всё знакомство увидел на этом лице настоящее удивление. — Господь с вами. Печать мне не нужна, Матвей Петрович. Печать нужна им. Мой гонорар — то, что под ней хранилось хуже всего. — Палка качнулась и указала на меня. — Вы. Ваш дар, ваша метода, ваш канал. Тридцать лет я собирал по искре, по капле, крохоборствовал… а тут — целый Знаменосец. Живой. Обученный. Уже раскрытый. Я вас, голубчик, три месяца назад ещё не понимал, чем беру. А теперь понимаю: мне вас донесут. — Он кивнул наверх, туда, где за камнем и сводами стояло на склоне молчаливое оцепление с фонарями. — Печать вскроют без меня. Моё дело — вы. Такой у