Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Николай поднял голову.

— Николай Павлович. У меня к вам тоже предложение. Я думаю, вы его обдумайте и матушке папе вашему скажете через недельку-другую. Если вы по весне — ну, скажем, с первого мая до первого июня — захотите у меня на площадке побыть, я бы вас взял. Бесплатно — то есть денег я вам не буду платить, но и ничего с вас не возьму. Вы посмотрите, как кирпичное дело идёт живьём. Не по книге. Для инженера будущего это полезнее, чем месяц в училище по книжке. Только если это не помешает гимназическим занятиям.

Николай покраснел. Это был знакомый мне ракитинский румянец на его бледной гимназической коже.

— Александр Васильевич. Я бы… я бы хотел. Если папа разрешит.

Я взглянул на Николая.

— Коля, — произнёс я, — если ты к маю всё ещё будешь хотеть — разрешу. Подумай до весны. Это не срочно.

— Подумаю.

— И, Коля, — добавил я, — если пойдёшь — будешь работать, как работает Александр Васильевич. Бездельничать не получится.

— Я не собираюсь бездельничать.

Хомутов хмыкнул. Это был его знак одобрения, который я к декабрю уже безошибочно читал.

* * *

Вечером того же дня, у маленького костра за сараем, четверо хомутовских людей, оставшихся зимовать в Глинках, сидели кружком с жестяными кружками и кусками хлеба.

Костёр горел в снежной яме, закрытой с подветренной стороны лапником. Горячий чай разливал из чугунного чайника Степан Тихонов — тридцать два года, плотный, с русой бородой, с руками, покрытыми неистребимой кирпичной пылью, которую за лето въелось в поры кожи так, что отмывалась она только до грязно-коричневого оттенка, и до чистоты — никогда. Степан был из Козлова, без семьи; в Глинки пришёл по приглашению Хомутова в конце августа, понравилось, остался зимовать.

Второй у костра — Василий Прохоров, сорок лет, бывший солдат Орловского пехотного полка, уволенный по ранению в турецкую кампанию; хромает, но работает хорошо. Третий — Ферапонт Кузьмич Буров, пятьдесят пять лет, бездетный вдовец из Нижнего, каменщик первой руки, специалист по купольным кладкам. Четвёртый — Ванюша Сироткин, девятнадцать лет, ученик из села Зимино, взятый Хомутовым «на глаза», потому что способный.

Василий, отпив чаю, заговорил первым.

— Стёпан. Ты у них при разговоре был. Какой тебе городской голова?

Степан подумал. В его манере было не отвечать быстро.

— Голова непростой.

— Чудной?

— Не чудной. Чудной — это когда делает без смысла. Этот — делает со смыслом. С Хомутовым как говорит — по делу, без начальнического дурства. Вопросы задаёт правильные: не «как много-мало», а «почему именно так». Хомутов мне сам говорил в октябре: «Стёпа, таких голов в провинциях я за двадцать пять лет встречал троих. Первый — в Туле в пятьдесят восьмом, второй — в Самаре в семьдесят втором, третий — этот».

Ферапонт Кузьмич коротко:

— И сын его тоже понимает.

— Сын его, Николай Павлович, — шестнадцать лет. Сегодня у печи стоял как взрослый. Кирпич взял, постучал — звон у него слышит. Я такое у молодых редко видел. В сынке у него инженерная порода есть.

Ванюша Сироткин спросил:

— А сколько Хомутов у нас останется?

Степан: — Сегодня договорились — до декабря следующего года. Слышал своими ушами, когда я чаю подливал. Значит, и мы тут до декабря будем как минимум. А если дело пойдёт — и дольше.

Ферапонт: — Дело пойдёт.

Василий: — Откуда знаешь?

Ферапонт пожевал сушку.

— Я у Хомутова пять лет работал на разных заводах. Я его знаю. Когда у него глаза сегодня были, когда он первый кирпич из опытной доставал, — я его такого видел один раз, в семьдесят четвёртом, когда мы в Казани пускали третью печь купца Шепелева. Эта печь проработала тринадцать лет и работает до сих пор. У Хомутова глаза сегодня те же. Значит, эта тоже будет работать.

Ванюша тихо спросил:

— А если Гордеев… этот, про которого хозяева говорят… опять что-то сделает?

Степан посмотрел на него прямо.

— Ваня, запомни. Кирпичный завод уже почти стоит. Сжечь его трудно — это тебе не склад муки, который за ночь в пепел. Каменный фундамент. Каменная печь. Чугунные люки. Если Гордеев что-то попробует — это будут мелкие пакости, не большие. А голова у нас — ну, непростой. Отобьёт.

Ферапонт Кузьмич тихо хмыкнул, как хмыкал Хомутов, когда одобрял.

— Голова — непростой.

Они выпили по ещё одной кружке чая, доели сушки. Над головами тихо падал мелкий декабрьский снег, не метельный, а ленивый. Костёр догорал. Было хорошо в тишине.

Обратно в Бережанск мы с Николаем ехали уже в сумерках. Морозкин сошёл у своего поворота, попрощался коротко. Его кирпич в холстине лежал у него в сумке; другой — такой же, но в моей холстине — лежал у меня.

Николай всю обратную дорогу почти молчал. Один раз произнёс:

— Папа.

— Да.

— Савва Парфёнович всё-таки расскажет мне когда-нибудь подробнее про деда?

— Про вашего деда Стрешнева?

— Да.

— Я спрошу его, Коля. Если он захочет — расскажет. Он сегодня уже рассказал больше, чем за пятнадцать лет. Может быть, теперь ещё расскажет.

— Спасибо, папа.

Мы подъехали к дому около шести вечера. На Соборной горели все тридцать фонарей — третью неделю подряд. Я вышел, Ерофей подал мне холстину с кирпичом; я держал её на согнутой руке, как младенца.

У ворот Николай остановился.

— Папа.

— Да.

— Можно мне ещё раз потрогать его?

— Ты уже держал его сегодня дважды, Коля.

— Дома. Дома, когда мы его положим на стол, ещё раз.

Я улыбнулся. Шестнадцатилетний мальчик, который за день подержал в руках первый кирпич бережанского завода и просит «ещё раз дома», — это не тот же мальчик, которого я застал в марте за учебником латыни с прыщами и с рубашкой, застёгнутой не на ту пуговицу.

— Трогай сколько хочешь, Коля.

В кабинете я положил кирпич на стол. Развернул холстину. Поставил кирпич на угол стола — рядом с чернильницей, напротив тетради с планами, перед стеклянным прессом для бумаг. Николай вошёл следом, подержал ещё пять секунд, повертел в руках, положил обратно.

— Папа. Я пойду готовиться к занятиям — через две недели начало.

— Иди, Коля. Ужин через полчаса.

Он ушёл. Я сел за стол.

На столе был кирпич. Шесть фунтов красновато-оранжевой обожжённой керамики,