Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Через три месяца таких у меня будет первая партия — три тысячи. К осени — пятьсот тысяч. К следующей осени — миллион. К середине восемьсот восемьдесят пятого года Бережанск перестанет покупать кирпич извне: все городские стройки (больничный покой, будущий рабочий приют, мощёная Торговая) пойдут на нашем. Через пять лет завод будет давать работу ста двадцати людям и около пятнадцати тысяч рублей чистой прибыли в год при загрузке на семьдесят процентов. Через десять — мы будем продавать кирпич в Казани и в Самаре. Через пятнадцать — наши марки «А» и «Б» будут известны по всей Волге.

Это было не пророчеством. Это был предельно консервативный операционный план, который Ракитин тридцать восьмого года в Нижнеярске составил бы за два часа при наличии цифр по глине, мощности печи и логистике. Ракитин знал такие планы наизусть; Стрешнев сегодня получил в руки их первый физический знак.

Кирпич — не кирпич. Это — первый материальный знак того, что город перестаёт быть монополией одного человека. Первое реальное производство, первые сорок, а потом сто, и потом двести рабочих мест. Первый независимый от гордеевских складов поток. Первая строчка в завтрашнем губернском отчёте, в которой Бережанск перестанет быть «уездом хлебной торговли» и станет «уездом хлебной торговли и кирпичного производства». Через пятнадцать лет — сначала добавим «деревообработку», потом «текстиль».

Но всё это — потом. Сегодня — первый кирпич. Шесть фунтов.

Я накрыл его холстиной. Не потому, что хотел спрятать — потому что через пятнадцать минут должен был сесть к семье за стол ужинать, и с кирпичом на виду разговаривать про обычное как-то не складывалось. Оставлю его под холстом до утра. Завтра утром развёрну, поставлю на видное место. Пусть стоит. Как символ.

Я спустился вниз. Глафира уже накрывала стол. Николай был в гостиной, читал.

Прохор принёс с почты вечернюю доставку: три новогодних поздравительных письма от гласных (отложу на завтра), один пакет из губернской управы — я открыл сразу, там был обычный запрос об отчётных данных по ревизии трактиров (Добросклонов подготовит, не срочно), и один тонкий конверт с петербургским штемпелем.

Я взял петербургский конверт в руку. Почерк был чужой, казённый, с типовыми завитками, какими в русской империи восемьсот восемьдесят первого года оформлялась министерская переписка.

— Павел Андреевич-с, ужин готов, — сказала Глафира из кухни.

— Иду.

Я положил конверт нераспечатанным на каминную полку. Завтра утром я его открою. Сегодня — я хочу поужинать со своим сыном за одним столом, и хочу, чтобы на моём столе в кабинете простоял до утра, под холстиной, мой первый кирпич.

Завтра начнётся то, что начнётся.

Я пошёл ужинать.

Глава 20

Идея поставить для детей нижнего города рождественскую ёлку пришла мне в голову в начале ноября, на следующее утро после обхода Жигулёвской окраины с Добросклоновым, когда у меня в ушах ещё стояло: «Дядя, ты с гостинцами?»

Я тогда проснулся в шесть утра, не по будильнику — просто глаза открылись сами, и в голове, без всякого перехода, уже лежала готовая идея. Не новая. В Нижнеярске, в две тысячи шестнадцатом году, один из муниципальных проектов, который я курировал лично, называлось «Новогодняя ёлка для детей из малообеспеченных семей» — со всей бюрократической формулой, положенной в двадцать первом веке, от списка получателей до отчётности по закупкам. Через пять лет проект стал ежегодным, с бюджетом в миллион шестьсот тысяч рублей, с программой, которую писали приглашённые аниматоры, с раздачей сладких пакетов, в которых стояло по восемнадцать наименований продукции по внутреннему списку допущенных поставщиков. В конце — отчёт мне на стол: столько-то семей охвачено, столько-то потрачено, столько-то фотографий для местных СМИ.

Здесь, в Бережанске восьмидесятых годов девятнадцатого века, ни одного из этих элементов у меня не было. Ни миллиона шестисот, ни аниматоров, ни списка поставщиков. У меня был небольшой приходской зал воскресной школы, Краснов как распорядитель, Серафим, которого можно попросить благословить, Морозкин, через которого можно дёшево закупить пряники и сушки, Сапожников, через которого можно распространить приглашение в нижний город. Бюджет я отделил из собственных личных средств: двадцать рублей на подарки, десять рублей на свечки, нити, бумагу для цепей. Итого тридцать рублей на шестьдесят человек, по полрубля на ребёнка. В Нижнеярске мы тратили на одного ребёнка около тысячи восьмисот рублей. Разница — четыре тысячи раз. В деньгах двадцать первого века.

В эмоциях — посмотрим.

Двадцать восьмого декабря, во вторник утром, в девять часов, я был в приходском зале при Преображенском соборе. Ёлку привезли вчера из-под Глинок. Это была обыкновенная небольшая ель высотой в две с половиной сажени, с ровными ветвями, срубленная в лесу морозкинскими людьми и доставленная на санях. Краснов вчера весь вечер устанавливал её в крестовину посреди зала, а сегодня с тремя старшими учениками воскресной школы (два мальчика лет пятнадцати и одна девочка четырнадцати лет) украшал.

Я вошёл — в зале пахло хвоей, свежим деревом и лёгким печным дымом. Краснов стоял на стремянке, прикреплял к верхней ветке маленькую жестяную восьмиконечную звезду (специально сделал жестянщик на Хлебной по заказу на прошлой неделе за сорок копеек). Увидел меня, закрепил звезду окончательно, спустился.

— Павел Андреевич. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Василий Лукич. Как идёт?

— По плану. Цепи закончили вчера втроём с учениками. Свечки — вот, тридцать штук маленьких, восковых. — Он указал на жестяную коробку на столе у окна. — Зажимы к ветвям — на месте. Перед приходом детей зажжём все, перед уходом — задуем. Никто рядом с горящей ёлкой без взрослого не оставит.

— Хорошо.

— Серафим пришёл?

— Придёт к половине шестого, как условились. Благословит перед чтением.

Я прошёл по залу. Зал был вычищен вчера — полы вымыты, скамьи, которые обычно стояли рядами для учебных занятий, сдвинуты к стенам, освобождая середину под ёлку и хоровод. В левом углу — стол с самоваром, чайник, стаканы (сорок штук, позаимствованы у Морозкина из его торгового склада), блюдо с сушками, ящик с пряниками в бумаге. Пряники — гречишные, маленькие, по пять копеек на розничном рынке; для шестидесяти штук Морозкин выторговал оптом у булочника Тихомирова по четыре копейки.

— Приглашения разошлись? — спросил я.

— Через Никиту Петровича — по нижнему городу пошёл слух с позавчерашнего вечера. Через Серафима — вчера объявлено