Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Пряников у нас шестьдесят.

— Значит — с запасом. — Краснов коротко улыбнулся. Он редко улыбался, и его улыбка всегда имела деловой характер: не «я рад», а «план подтверждён».

Я окинул ёлку взглядом ещё раз. Она была украшена сдержанно: золотые бумажные цепи, несколько деревянных фигурок (вырезанные вчера вечером одним из учеников — простые, не изящные, но свои), жестяная звезда наверху, маленькие свечки в зажимах. Под ёлкой, на белой простыне, расставлены были соломенные фигурки Вифлеема — Иосиф, Мария, Младенец в яслях, вол и осёл. Краснов сам сделал их по просьбе Серафима.

— Василий Лукич. Спасибо за работу.

— Это не работа, Павел Андреевич. Это удовольствие.

Я на секунду остановился. Краснов, в очередной раз, использовал формулировку, которая в Бережанске восемьсот восемьдесят первого года между начальником и подчинённым не была принятой. Но у нас с Красновым так и выстраивались отношения с августа — на вежливо-равных, а не на купеческой иерархии. Это мне подходило. Ему — тоже.

Я ушёл в управу.

Весь день в управе прошёл в подготовке ответа губернии по вчерашнему запросу. Сычёв и Белкин сидели у меня в кабинете с десяти утра до четырёх. К четырём готов был первый черновик из трёх документов: официальный ответ городского головы, приложение — свидетельство о переоформлении товарищества (Морозкин теперь единоличный пайщик, я — наёмный управляющий с компенсацией ретроактивно), и юридическая справка Белкина со ссылками на Городовое положение семидесятого года.

В четыре двадцать я отпустил их — Сычёв обещал за вечер переписать набело, Белкин уходил к себе в контору. В половине пятого я вышел из управы и пошёл пешком в приходский зал. Соборная уже горела всеми фонарями: в начале пятого по нашему зимнему расписанию их зажигали, и к половине пятого горели все тридцать. Морозно было — около десяти градусов. Снег под ногами поскрипывал.

Я шёл и думал об этом разнобое дня. Утром — министерский казённый конверт с запросом губернатора о моём незаконном коммерческом предприятии. Днём — мобилизация трёх специалистов для бумажного ответа. Вечером — ёлка для шестидесяти бедных детей. В двадцать первом веке человек моего положения такого разнобоя просто не имел бы: я бы делегировал подготовку юридического ответа специалистам, а ёлку — отделу по социальным делам, и присутствовал бы только короткое для фотографии. Здесь я делегировать не мог: ответ по губернии писал сам с двумя помощниками, потому что других не было; на ёлку шёл лично, потому что для бережанцев нижнего города участие городского головы лично имело смысл, которого в Нижнеярске у такого участия давно не было.

Когда я подошёл к приходскому дому, на крыльце уже стояли человек пять взрослых с детьми, дожидаясь начала.

В половине шестого к приходскому дому со всех сторон начал подходить народ. Это было замечательное зрелище.

Шли через Соборную — с Жигулёвской, через Рыбную, через Нижнюю Пристанскую, с улочек, названий которых я за девять месяцев в Бережанске ещё не всех знал. Шли по двое, по трое, маленькими семейными группами. Мать с ребёнком и тёткой. Отец с сыном. Бабка с тремя внуками сразу. В тёмных полушубках, в драных тулупах, в платках серых и чёрных, в стоптанных валенках. Дети в большинстве одеты теплее взрослых — матери отдавали им последнее.

К шести вечера в зале стояло сколько-то больше, чем сорок-пятьдесят, но посчитать точно было нельзя, потому что дети всё время двигались. По моей оценке, которую я потом сверил с Красновым, человек шестьдесят детей и ещё сорок взрослых — примерно сто человек в зале на двести квадратных аршинов, довольно тесно.

Ёлка была зажжена в шесть без десяти. Краснов аккуратно подходил к каждой из тридцати свечек с длинной спичкой и зажигал по очереди. Это заняло около минуты. Когда все тридцать загорелись, в зале сделалось заметно светлее, и тишина стала другой — потрясённой.

Дети, которые до этого болтали, смеялись, кричали, толкались, замолчали. Большинству из них было от четырёх до десяти лет. Для многих — возможно, для половины — это была первая в их жизни зажжённая рождественская ёлка. Я видел лица: маленькая девочка лет пяти в коричневом платке смотрела на ёлку с полным ртом, забыв закрыть. Мальчик лет шести дёрнул мать за рукав и что-то громко спросил (я не расслышал). Другой мальчик, постарше, лет девяти, стоял неподвижно, сосредоточенно, как будто запоминал.

В правом углу, у стены, в тёмном тулупчике и платке стояла Варя — та самая девочка с Жигулёвской, которая два месяца назад у меня во дворе дома рыбака Семёна Ильича спросила про гостинцы. С ней был отец — худой, невысокий, с впалыми щеками, в дырявом полушубке, перевязанном на поясе куском старой верёвки. Он держал Варю за руку крепко, как будто боялся её потерять. Увидев ёлку загоревшейся, Варя дёрнулась вперёд, но отец её удержал.

Я подошёл.

— Семён Ильич?

Рабочий обернулся. Меня узнал.

— Городской голова, — произнёс он неуверенно. — Ваше высокоблагородие.

— Семён Ильич, по имени-отчеству — достаточно. Варю привёл. Хорошо сделал.

Отец опустил глаза. Потом поднял, встретил мой взгляд прямо.

— Варя двадцатого декабря приболела. Сегодня первый раз из дома. На ёлку сама просилась: «Папа, на ёлку к городскому голове пойдём?» Слышала от соседских.

— Тогда — правильно пришли. — Я наклонился к Варе. — Здравствуй, Варя. Помнишь меня?

Варя перевела глаза на меня. Потом на отца. Снова на меня. Кивнула.

— Вы с тёткой Ольгой у нас в доме были.

— Был. А ты меня тогда про гостинцы спросила.

— А сегодня — будут?

— Сегодня будут. И пряник, и сушки. Подожди, как Отец Серафим благословит — все вместе и получим.

Варя кивнула серьёзно. Отец коротко произнёс:

— Спасибо, Павел Андреевич. За ёлку.

— Не за что, Семён Ильич. Для того и управа, чтобы было что.

Пока я это говорил, где-то неподалёку раздался тонкий детский вскрик. Я обернулся — мальчик лет семи, худенький, в великоватом тулупчике, подкрался к ёлке и дотронулся пальцем до одной из горящих свечек. Обжёгся. Пискнул громко. Мать рядом ойкнула, дула ему на палец, выговаривая:

— Ванюша, я тебе сказала — не лезь!

Ванюша кивнул, изучил палец с уважением, подождал секунд двадцать, и снова стал подвигаться к ёлке — с другой стороны, чтобы мать не видела.

Мать вздохнула так, что было слышно