Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

та внушает. Она просто на своих смотрит, и они хвосты прижимают, даже эта неугомонная либеро, даже Железнова… они играют на голову выше ее, но все равно слушаются. Вот что значит быть лидером. А Глебова — не тянет.

Катя смотрит дальше. Зубова — серая мышь, трясётся при каждом свистке, как ее в команду вообще взяли? Крылова — деревня, бьёт сильно, думает медленно, постоянно мажет.

Вот и всё. Вот и вся её «команда». А на той стороне сетки… Катя снова посмотрела на «Птиц». Они уже разошлись из своего кружка, но что-то осталось — невидимые нити, которые связывали их даже на расстоянии. Бергштейн бросила короткий взгляд на Волокитину, та едва заметно кивнула. Салчакова и Чамдар, те самые азиатки — даже двигались синхронно, как будто танцевали давно отрепетированный танец. Железнова, эта малолетняя стерва со взглядом убийцы, вписывалась в общую картину — занимала своё место, не больше и не меньше.

Они знали друг друга. Доверяли друг другу. Они были…

Командой. А у Кати — сослуживцы. Нет, даже не сослуживцы. Сокамерницы, которых заперли в одной клетке и заставили вместе играть в мяч.

И кто в этом виноват?

Голос в голове звучал непривычно — тихо, без обычного сарказма. Просто вопрос. Простой, честный вопрос.

— Сходка! — неожиданно для себя говорит Катя-Дуся. Девушки — переглядываются, не веря своим ушам. Никто не двигается с места.

— Сходка! — повышает голос Катя: — ну же! В центр! В круг!

— Тайм-аут! — быстро ориентируется в ситуации Нинка с тренерского места, складывая ладони буквой «Т»: — берем тайм-аут!

— Сходка. — повторяет Катя уже тише и девушки тянутся к центру, переглядываясь и как будто сомневаясь. Это раздражает Катю, так и охота прикрикнуть на них, заорать «Чего вы телитесь как коровы на пастбище, тупые курицы⁈», но она сдерживает себя. Они не виноваты, говорит она себе, они не виноваты, что они тупые курицы, это ивановские девчата, чего от них ожидать? Крылова та вон вообще третий день как с пальмы слезла или где в области таких выращивают?

Они наконец встали в круг. Слишком медленно, слишком долго… тайм-аут это тридцать секунд, а не сорок минут чтобы вот так вразвалочку идти в центр… Катя привычным усилием погасила вспышку раздражения внутри. И потом — кругом это можно было назвать с большой натяжкой. Слишком большие расстояния. Слишком напряжённые плечи. Слишком много пустоты между телами. Скорее встали рядом.

Катя посмотрела на них — на эти пять лиц, пять пар глаз.

Шарина — обиженная, взгляд в пол, красные пятна на щеках. Ждёт окрика.

Меркулова — губы сжаты в линию, руки скрещены на груди. Щит поднят, забрало опущено.

Глебова — в глазах что-то похожее на надежду. Или на страх. Или на то и другое сразу.

Зубова — теребит край футболки, голова втянута в плечи. Мышь, загнанная в угол.

Крылова — единственная, кто смотрит прямо. Жуёт жвачку. Ждёт, когда это закончится.

Ну же, сказала себе Катя. Ты видела, как это делают Птички. Ничего сложного. Просто скажи что-нибудь хорошее. Нужно всего лишь легко пошутить. Боже, помоги мне легко пошутить…

— Так, — собственный голос прозвучал хрипло, и она откашлялась. — Так. Девочки. Мы… мы неплохо держимся. С той стороны Железнова, мать ее. Гений поколения.

Пять пар глаз уставились на неё. Никто не ответил.

Похвали кого-нибудь, подсказал внутренний голос. Волокитина всегда кого-то хвалит. Вспомни.

— Крылова, — Катя повернулась к ней, пытаясь изобразить улыбку. Губы не слушались — получилось что-то среднее между оскалом и гримасой. — Хороший был удар в начале сета. Сильный.

Крылова перестала жевать. Моргнула. Переглянулась с Меркуловой — быстро, недоверчиво.

— Чё? — спросила она.

— Удар, говорю, хороший, — повторила Катя. В горле першило. — Ну, тот, который… в аут ушёл. Но сильный.

Повисла тишина. Где-то на трибунах кто-то кашлянул, и звук разнёсся по залу, как выстрел.

— А вообще, — Катя попыталась добавить лёгкости в голос, — а вообще, чего вы все такие смурные? Хороним кого? Не корову проигрываем, девчата, взбодритесь.

Она замолчала, понимая, что несёт какую-то чушь. Шутка умерла, не родившись. Глебова смотрела на неё с выражением человека, наблюдающего автокатастрофу. Зубова, кажется, вообще перестала дышать.

Ладно, подумала Катя. Ладно. С юмором не получилось. Тогда — тактика. Деловой разговор. Это ты умеешь.

— Значит так, — она выпрямилась, и голос сам собой стал жёстче. — Они бьют в конфликтные зоны. Между мной и Шариной, между мной и Меркуловой. Надо чётче делить площадку. Когда я кричу «мой» — значит мой. Не надо лезть.

Шарина подняла голову. В её глазах что-то мелькнуло — не обида, нет. Что-то острее.

— А когда ты кричишь «мой» и не успеваешь? — тихо спросила она. — Мне что, стоять и смотреть?

Катя почувствовала, как внутри что-то натянулось.

Не срывайся, приказала она себе. Не срывайся. Волокитина никогда не срывается. Она спокойная. Она…

— Если бы ты нормально принимала, — услышала она собственный голос, — мне бы не пришлось за тебя бегать. — сказала она и тут же пожалела о сказанном.

Но слова уже вылетели. Шарина побледнела, потом покраснела. Отступила на шаг — и пустота вокруг Кати стала ещё шире.

— Послушай… — Катя запнулась, пытаясь исправить: — Я не это имела в виду…

— Мы поняли, — процедила Меркулова. — Всё как всегда. Мы тупые, ты одна нормальная.

— Да погоди ты! — Катя почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна раздражения. — Я пытаюсь помочь! Пытаюсь объяснить!

— Что объяснить? — Меркулова шагнула вперёд, и её глаза сузились. — Что мы все бездари? Это мы уже слышали. Каждую тренировку слышим.

— Девочки… — Глебова попыталась встать между ними, но её голос потонул в нарастающем шуме.

— Я не говорила «бездари»! — огрызнулась Катя. — Я сказала — делите площадку!

— Ты сказала,