Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

class="p1">Значит, надо было бить не по жилам, а по той самой посудине, в которую он сейчас стягивал всё до последней капли. Одна цель вместо дюжины, и вся сила храма в ней. Если вложить в удар весь мой магический резерв разом — может, и хватит.

Одна беда: если не доберусь до чаши, до меня можно будет добивать голыми руками, так как сил на сопротивление попросту не останется.

Значит, бить надо было отсюда — одним ударом, и вложить в него всё, что ещё осталось.

Меч для этого не годился. Узким лезвием хорошо резать жилы по одной, а мне надо было ударить разом и широко, накрыть всю чашу сразу. И я последний раз развернул за спиной крылья.

Дались они тяжело. Правое встало как надо, левое, с онемевшей половины тела, поднялось косо и не до конца, но и такого хватило бы. Я согнал в них весь остаток резерва, до самого дна, вместе с осадком и мутью. Метка полыхнула так, что по стенам метнулись отсветы, а огонь над перьями поднялся не рыжий, как весь бой, а белый и злой, раскалённый до предела. Больше за душой у меня не осталось ничего. Всё было тут, в крыльях. Восемь метров до чаши, один удар, и второго уже не будет.

Я свёл крылья вперёд, и весь огонь сорвался с них разом — не веером из отдельных перьев, как в начале боя, а одной сплошной волной, широкой во всю чашу, и с гудением пошёл через зал.

Тихон понял, куда я бью, раньше, чем огонь оторвался от крыльев. И сделал то, чего я от него совсем не ожидал: сорвался с места и бросился наперерез, между моим огнём и чашей, закрывая её собой.

— Не-е-ет!

Но поздно. Огонь накрыл его вместе с чашей.

А потом храм взорвался. Ударил из чаши светом и звуком, тугой волной во все стороны разом, смёл золу, пыль и меня заодно. Меня оторвало от пола и швырнуло через ползала спиной вперёд. Тело по старой привычке начало было группироваться, но сделать я толком ничего успел: приложило меня о стену спиной и затылком, свет полоснул по глазам добела, из груди разом вышибло весь воздух.

А потом звук пропал, и следом пропало всё остальное.

Очнулся я от тишины. Обычной, живой — той, что наваливается, когда грохот кончился. Раньше в храме стояла другая, мёртвая, а теперь было просто тихо, как в погребе, и где-то в этой тишине капала вода. Раз я слышал каждую каплю, уши остались целы. Уже хоть что-то.

Сколько я провалялся, сказать было трудно. Секунда, минута, десять — после удара о стену внутренние часы сбились и показаний больше не давали.

Сидел я там же, у стены, куда меня и швырнуло, и на всю ревизию ушло секунд десять. Во рту стояла кровь, левый бок так и висел мёртвым грузом, а правая рука хоть и слушалась, но дрожала, стоило на неё опереться. Резерв я даже щупать поленился: там было дно, а под дном ещё одно. Рядом валялся меч, погасший и остывший до простой полосы железа.

На месте чаши витал дым и оседала серая пыль. От старика даже мокрого места не осталось.

Кажется, всё кончилось. Полагалось бы выдохнуть с облегчением, но вместо облегчения в голове стукнуло короткое: Мира.

Встал я со второй попытки. Пол под ногами держался скверно, зал качало, как палубу в шторм, и до неё, лежащей у самой воронки, я не столько дошёл, сколько добрёл, цепляясь по дороге за колонны здоровой рукой.

Она лежала на боку, и пепел с неё уходил. Медленно, будто нехотя, серая корка отступала от груди, от шеи, от щеки, сползала на плиты и там гасла, а из-под неё проступала живая рыжая шерсть с чёрными пятнами. Седая отметина у самого горла, куда пепел добрался почти до конца, застыла намертво, будто её там и приморозили. Веки у Миры дрогнули. Грудь поднималась и опадала ровно, глубоко.

Живая. Целая. Только эта мысль и держала меня на ногах — и вот теперь, когда она подтвердилась, ноги едва не подкосились от облегчения.

Я опустился рядом, подвёл руки под спину и под колени и поднял её. Боевая химера ранга А весила не больше кошки, которую снимаешь с кресла, чтобы сесть самому. То ли взрыв выжал из меня последнее чутьё на вес, то ли руки уже просто не разбирали, легко им или тяжело. Я перехватил её поудобнее и повернулся к пролому.

— Артём… — послышался слабый голос гепарды.

И тут она меня боднула. Ткнулась макушкой снизу вверх, в подбородок, коротко и мягко, как тычутся кошки, когда им тепло и спокойно, — на одном инстинкте, толком ещё не придя в себя. От неё, всегда собранной и колючей, я такого не ждал и на секунду застыл.

— Ну ты даёшь… — сказал я тихо. — Совсем раскисла.

В проёме загрохотало, посыпалась крошка, и внутрь, пихаясь плечами, ввалились Сизый и Вика. Оба разом встали как вкопанные, едва разглядели, во что превратился зал.

— Морн! — Вика обвела глазами дым, воронку, меня с Мирой на руках. — Что здесь, во имя всех богов, произошло?

— Долго рассказывать. — Воздуха хватало на два слова за раз, не больше. — Потом. Сейчас — пленные.

Я кивнул на дальнюю стену.

Пленных мы освобождали быстро: Вика срезала путы, Сизый бережно поднимал каждого на ноги. Стоялось им пока плохо, ноги подгибались, как у новорождённых телят, но вес всё-таки держали, а большего сейчас и не требовалось. Дальше двинулись к пролому, на свет — Сизый вёл Ермила, Вика подставила плечо Митяю, я замыкал с Мирой на руках, — и на душе впервые за всю этот день стало почти спокойно. Вытащили, всех до одного.

Спокойствие это продержалось ровно до порога. У самого выхода я краем глаза зацепил воронку — точнее, то, что творилось над ней, и, зацепив, уже не смог отвести взгляд.

Пепел, который взрыв раскидал по всему залу, полз обратно. Медленно, отовсюду, серые струйки тянулись по плитам к центру воронки, собирались там в кучу, густели, наливались плотностью, и куча эта на глазах росла вверх, вытягиваясь в человеческий рост. Сквозняк из пролома бил в неё сбоку, силился размести, растащить по залу, а её будто держала за это место чужая воля: ни одна струйка не ушла в сторону, всё ползло к центру.

И тут до меня дошло,