Чужие петлицы 3 - Роман Тард

Девятая — через десять.

Потом офицер опять попытался ускорить. На этот раз регулировщик не подчинился. Встал перед машиной и держал руку, пока не прошли полные десять минут. Офицер ударил его перчаткой по лицу. Регулировщик руки не опустил.

Савчук видел это с реки и потом вписал в свой лист, хотя к состоянию льда удар отношения не имел.

— Зачем? — спросил Воронин.

— Потому что он знал.

— Что он там успел понять?

— Что под лёд полезет тот, кто за рулём, а не тот, кто бьёт.

Воронин оставил строку в полевом листе и не перенёс в донесение. В донесении для неё не было графы. В памяти была.

Две легковые прошли вместе. Лёд на них не отозвался.

Тягач с прицепом пустили последним, через тридцать две минуты. Прицеп был гружёный и шёл по внутренней колее, которую до этого не били ни разу. На полпути левое колесо прицепа съехало к старой трещине. Лёд под ним не провалился, но просел, и прицеп накренился.

Тягач остановили уже на выходе. Под колёса прицепа подложили две доски, сняли с него часть груза и перенесли на берег руками. Работали сорок минут. Всё это время переправа была закрыта.

Число машин в час оказалось не одним числом.

При правильном порядке прошли три-четыре. При попытке пустить две подряд едва не остановили переправу совсем. Один тяжёлый прицеп закрыл её на сорок минут, хотя не провалился.

— Что Рогову писать? — спросил Костров.

— Писать будем всё, как было.

— Он просил одно число.

— Получит три числа.

После ухода колонны надо было промерить колею снова.

Ждать темноты не могли: к вечеру следы заметёт и вода схватится, и ответ льда исчезнет. Кондратьев дал пять минут на дорогу и пятнадцать на работу.

На лёд вышли Савчук и Гридин. Шли по нетронутому снегу, не по колее. У поперечной трещины Савчук лёг, просунул мерку в старую лунку и показал Воронину ладонью: вода у края.

Толщина не изменилась. Изменилось всё над ней. Снег в колее напитался, трещина разошлась на ширину спички, у съезда появились две новые.

Гридин поставил риски на прутиках, воткнутых у трещин, чтобы утром увидеть, сошлись ли они. Прутики были тонкие, с дороги их не различить.

Он ставил третий, когда Кондратьев свистнул.

С востока шла ещё одна машина. Одна, быстро, без человека впереди.

До берега оставалось сто пятьдесят шагов. Бежать по льду было нельзя: следы и движение увидят. Савчук лёг в мокрую колею. Гридин успел отползти к старому торосу и прижался к нему боком.

Машина не остановилась у въезда.

Она вошла на лёд на скорости, прошла мимо Савчука в тридцати шагах и подбросила его водяной крошкой из колеи. За ней снова пошёл низкий звук. На этот раз трещина дошла почти до тороса, за которым лежал Гридин.

Машина вышла на другой берег и ушла.

Савчук поднялся не сразу.

— Цел? — спросил Гридин.

— Я только весь мокрый.

— Мокрый — это уже не цел.

— Тогда считайте, что не цел.

Они закончили промер за девять минут вместо пятнадцати и ушли.

Утром вернулись к прутикам. Две риски сошлись почти полностью. Третья осталась врозь. Вода замёрзла поверх колеи, сделав новый слой, но под ним снег превратился в кашу.

Так появилась оговорка к первой переправе: после тяжёлого гусеничного или прицепа состояние колеи проверять заново; поверхностное намерзание за восстановление не считать.

Вторая переправа выглядела спокойнее и была хуже.

По ней ходили местные подводы. Полозья не резали лёд, и со стороны это походило на доказательство. Воронин поставил счёт на полдня.

Прошло одиннадцать саней. Ни одни не были гружены одинаково. На трёх лежало сено, на двух — люди, на одной — бочки. Остальные несли мешки, вес которых по виду определить было нельзя.

Двенадцатая подвода остановилась на середине. Лошадь разъехалась передними ногами и легла грудью на оглоблю. Хозяин бил её концом вожжей, потом бросил и стал разгружать мешки на лёд.

Кондратьев хотел выйти помочь. Воронин удержал.

На берегу стоял чужой пост. Помощь одной подводе стоила бы всей точки.

Лошадь подняли двое с другой стороны. Мешки перенесли руками. Подводу вывели пустой. Через четверть часа груз забрали обратно.

Лёд выдержал. Переправа — нет: одна остановившаяся подвода закрыла её для всех, и за четверть часа на берегу собрались ещё шесть.

Савчук опять смотрел на другое. Не на лошадь и не на сани — на сапоги людей, которые переносили мешки. У двоих вода проступала вокруг подошв.

После ухода они пробили лунку там, где лежала лошадь. Сверху была наледь, под ней вода, ниже основной лёд. Мерка входила под углом, потому что нижний край лунки крошился.

Воронин записал: допускает подводы по одной; остановка на середине создаёт скопление; механическую нагрузку не проверять.

— Почему не проверять? — спросил Савчук. — Она же держит.

— Лошадь легла и встала. Машина не встанет.

— На другой переправе вчера встала.

— Вчера была другая река.

Савчук подумал и согласился. Это были уже не две одинаковые белые полосы на карте. У каждой появился собственный характер, и путать их было нельзя.

Третью переправу мерили ночью, под охранением.

Оно стояло в трёхстах шагах, жгло костры и грелось, и на лёд не выходило вовсе. Это само по себе было сведением, но не промером: могли не выходить потому, что не нужно, а могли — потому, что знали слабое место.

Кондратьев подобрался на сто пятьдесят шагов и лежал час, сверяя обходы. Людей было шестеро. Двое у костра, двое в доме, двое ходили по берегу. Менялись не по времени, а когда замерзали, и предсказать смену было труднее, чем часовой маршрут.

Первую лунку он пробил в момент, когда на дороге прошёл тягач. Звук пешни утонул в моторе.

Вторую — через десять минут, под порывом ветра.

Воронин лежал позади и считал удары. На первую ушло семь. На вторую — пять. Разница могла означать разную толщину, а могла — что Кондратьев попал в старую колею. Узнать без третьей было нельзя.

Кондратьев отполз к середине, поднял пешню.

Человек у костра повернул голову.

Пешня не опустилась.

Человек встал, подошёл к воде и долго смотрел на чёрную полосу берега. Потом позвал второго. Они зажгли фонарь.

Свет пошёл по снегу, остановился в десяти шагах от первой лунки, вернулся. Кондратьев лежал между ними и берегом. Если пойдут проверять лунку, назад ему не выйти.