Чужие петлицы 3 - Роман Тард

Четырнадцатого через их место прошли на юго-запад свои подвижные части, и прошли они той дорогой и через ту переправу, где лёд был от сорока двух до пятидесяти пяти, и шли они по одному и с интервалом.

Пятнадцатого дорога перестала быть дорогой.

Что произошло западнее, часть не видела и узнала обрывками, из разговоров на дороге и от проходящих: что где-то впереди на горловину вышли раньше, чем её успели закрыть своими, и что закрывать её пришлось тем, что было под рукой, и что двое суток там держались непонятно на чём.

Воронин выслушал три версии и ни одной не поверил в подробностях.

Он поверил в одно: горловину перехватили, и перехватили её не в феврале, как выходило по всем срокам, которые он мог прикинуть в декабре, а в середине января.

Из этого следовало то, чего он сам от себя не ждал.

Он больше не мог сказать, рано это или поздно. Раньше у него была мерка — та, что лежала в памяти. Теперь мерки не было, и «раньше» стало значить только «раньше, чем считали в штабе», а на сколько раньше, чем было бы, — не знал никто и знать не мог.

Впервые за два года он оказался в одном положении со всеми остальными, и положение это оказалось не хуже прежнего, а просто другим.

Часть в этих числах не сделала ничего. Ей велели считать, и она считала: сколько прошло вчера, сколько сегодня и в какую сторону.

Числа падали, и падали быстрее, чем в декабре на воздушном счёте.

Шестнадцатого их подняли и перевели вперёд, на самую дорогу, — и вот тут они увидели то, ради чего мёрзли за насыпью.

Дорога стояла.

Не была разбита, не была завалена — стояла. На двенадцать вёрст в обе стороны, от бугра до бугра.

Машины с открытыми дверцами. Тягачи без прицепов и прицепы без тягачей. Орудия, стоящие в упряжке, из которой выпрягли лошадей. Склад, выгруженный прямо на снег и не подожжённый.

Не подожжённый — это было главное.

Уходящий по своей воле жжёт. Уходящий, потому что иначе нельзя, тоже жжёт, если у него есть полчаса.

Здесь не жгли ничего, и значит, у них не было и получаса.

Воронин прошёл по этой дороге четыре версты и не сказал за них ни слова.

Он считал на ходу и не мог остановиться: сорок один тягач, шесть орудий, восемнадцать повозок, склад на снегу. Позже, когда пробовал вспомнить, что при этом чувствовал, вспоминал только счёт.

Потом он бросил считать: счёт перестал что-нибудь значить.

Лошади на этой дороге стояли живые. Их выпрягли и не увели, и они стояли в постромках у брошенных орудий, повернувшись задом к ветру, и не уходили никуда, потому что уходить им было некуда и никто их не гнал.

Часть взяла с дороги одно: моток телефонного кабеля, за которым Костров сходил сам и который потом два месяца таскали на подводе.

Больше не брали ничего. Не из благородства — им было не по чину и не по времени: трофеи считали и вывозили другие, и всякая взятая вещь пошла бы потом строкой в чужую ведомость и вопросом в их собственную.

Люди на дороге тоже были.

Их брали толпами, и брали не они. Часть за эти сутки не сделала ни одного выстрела — так с ней случалось и в ноябре, и она к этому привыкла.

Сдававшиеся не смотрели на них. Они смотрели вниз или в сторону, и это было не стыдом и не страхом: они просто перестали смотреть.

Семнадцатого на дороге начали работать похоронные команды и трофейные, и часть в этой работе не участвовала, но стояла рядом, потому что стоять было больше негде.

Дед в тот день сказал единственное за неделю.

— Так и наши в сорок первом шли, — сказал он. — Тем же порядком.

— Не тем же, — ответил Воронин.

— Тем. — Дед подумал. — Порядка нет — он везде одинаковый.

Возражать было нечем, и Воронин не стал.

Восемнадцатого Кондратьев принёс сумку.

Он снял её с брошенной штабной машины, где кроме сумки не было ничего, и принёс не разбирая: там, где брошено много, разбирают потом.

Разбирали вечером, вчетвером, при коптилке.

Ведомости. Карта с обстановкой на шестое. Списки. Бланки. И тонкая пачка циркуляров по сети — тех самых, размноженных на стеклографе, с учётными номерами.

Воронин просмотрел их все и на предпоследнем остановился.

Лист был свежий. Первый оттиск, чёрный, дата — конец декабря.

Три строки.

В них говорилось, что распоряжение за таким-то номером — Воронин помнил этот номер наизусть с ноября — отменяется, и что впредь в отношении лиц, подпадающих под приложение, надлежит действовать по общим правилам.

Он прочёл три строки трижды и положил лист на стол.

— Что там? — спросил Кондратьев.

— Отмена.

— Чего?

— Прежнего.

Кондратьев молча принял и стал разбирать дальше, потому что отмена прежнего его не касалась.

Воронин сидел и смотрел на лист.

Он ждал этого с двадцатого ноября и полагал, что узнает единственным способом — тем, что по нему выстрелят. Узнал он иначе: прочёл в чужой бумаге, в тепле, при коптилке, за два месяца до того, как это могло бы понадобиться.

И это было не облегчением.

Пока правило действовало, за ним стоял человек, которому он был зачем-то нужен. Тот человек его не знал, но считал; и всё лето и всю осень Воронин, сам того не выбирая, был для кого-то не целью, а величиной.

Теперь величины не стало.

Отменяют, когда задача решена или отпала, и он не знал, что из двух, и это было хуже обоих вариантов по отдельности: решённая задача означала, что о нём что-то выяснили, а отпавшая — что тот, кто выяснял, больше не при делах.

Он подумал ещё об одном, и за всю зиму это пришло ему в голову впервые.

В октябре на чердаке за путями кто-то лежал с оптикой тридцать минут и не выстрелил, а потом оставил на кирпиче пустую перчатку ладонью вверх и подписал под ней три времени — не чтобы напугать, а чтобы стало понятно, что считают и его.

Того человека он не нашёл. Не искал по-настоящему: искать было нечем и некогда, и всякий раз находилось дело важнее.

Теперь и это кончилось. С отменой правила человек с чердака