Чужие петлицы 3 - Роман Тард

class="p1">Воронин снял рукавицу и положил руку на снег. Кондратьев видел ладонь. Знак был: оставаться.

У костра спорили. Один показывал на реку, другой на дом. Наконец второй ушёл и вернулся с карабином. Оба спустились на пятьдесят шагов.

Тогда с другого края переправы ударили по железу.

Один раз. Потом второй.

Охранение развернулось туда. Костров, оставленный на том берегу, нашёл старую бочку и бил по ней камнем, соблюдая промежутки, какие ему показал Кондратьев.

Он не должен был этого делать. Его задача была наблюдать и открыть отход, только если Кондратьева поднимут. Подняли ещё не его — подняли возможность третьего промера, и Костров решил сам.

Четверо от костра пошли к звуку. Двое остались.

Кондратьев начал отползать.

На третьей лунке его всё равно подняли: один из оставшихся увидел тёмное на снегу и крикнул. Выстрелили в сторону реки, потом ещё раз. Кондратьев не отвечал. Дополз до камыша и ушёл вдоль берега.

Костров бросил камень и побежал только после третьего выстрела. Его преследовали недолго: на лёд охранение не вышло и теперь.

Собрались через два часа у подвод.

— Кто приказал стучать? — спросил Воронин.

— Никто мне не приказывал.

— Задачу помните?

— Наблюдать. Открыть отход, если поднимут.

— Подняли?

— Ещё нет.

— Значит?

Костров молчал.

Летом за это полагалось наказание: самовольное действие, смена схемы, риск точки. Осенью Воронин написал бы в решении, что санкционировал сам, и тем закрыл бы человека. Теперь оба ответа были неверны. Костров нарушил задачу и вывел Кондратьева; одно не отменяло другого.

— В следующий раз ждёте знак, — сказал Воронин. — Если знак дать уже некому — решаете сами. Здесь дать было кому.

— Понял.

— Что понял?

— Рано начал.

— Вот это и запишите.

Он записал. Не в журнал взысканий — такого в части не было, — а на обороте полевого листа: отвлечение начато до сигнала, позволило отход, обнаружило запасную сторону.

Две лунки давали разброс в пять сантиметров и не давали толщины переправы, потому что двух лунок мало. Третья сторона подхода была обнаружена. Охранение на лёд не вышло даже при тревоге.

Последнее хотелось превратить в вывод: значит, лёд слабый.

Воронин не превратил.

Могли бояться мины. Могли иметь приказ не оставлять пост. Могли просто не захотеть бежать в темноту. Чужая осторожность толщины не имела.

Он записал именно так: переправа третья — две точки, разброс пять сантиметров; полный промер не выполнен; данных о нагрузке нет.

К девятому у Воронина было четырнадцать листов.

Переправа первая: лёд от сорока двух до пятидесяти пяти. Промоина у левого берега, обходима. Держит гружёное колёсное. Гусеничное среднее — по одному и с интервалом.

Переправа вторая: сорок и меньше. Наледь поверх, вода под наледью. Не держит ничего тяжелее подводы. Немцы по ней не ходят третью неделю.

Переправа третья: не мерена. Подойти не вышло — стоит охранение, жгут костры.

Дороги считали одновременно.

Из четырёх, что стояли на карте, зимой работали две.

Третья засыпана снегом на четыре версты и не расчищается. Четвёртая идёт низом и в январе стоит подо льдом.

Значит, всё, что уходит с юга, идёт по двум дорогам и через две переправы. Из двух одна тяжёлого не держит.

Значит, горловина у них не там, где на карте широко. Она там, где на местности узко.

Мест этих ровно два.

Донесение он писал девятого вечером. Четыре листа: промеры, часы, фамилии.

Вывода в нём не стояло опять.

Внизу он приписал одну строку, к которой шёл всю зиму.

«Промеры даны с двух точек, кроме переправы № 3, где промер не выполнен и данных нет».

Третью он не выдумал и не прикинул на глазок. Он написал, что её нет.

Озерова в эти дни сидела на приёме и десятого доложила, что в котле переменилось.

— Стало плотно, — сказала она. — И не по расписанию. Так работают, когда по ним начали.

Он записал это её словами и в свою бумагу не понёс: котёл был не его участок.

* * *

В ночь на одиннадцатое пошли считать движение.

Легли за насыпью. Шестьдесят шагов до полотна. Пятеро.

Двадцать три часа. Пусто.

Ноль часов. Пусто.

В ноль сорок пошло.

Сперва редко. Потом гуще. Потом сплошь.

Считали парами. Кондратьев вслух. Савчук — узелками на шнуре.

Час. Сорок одна.

Два. Шестьдесят восемь.

Три. Восемьдесят четыре.

Промежутков не было.

Нет промежутка — нет минуты уйти.

Лежали. Считали. Мёрзли.

В третьем часу прошла пехота. Пешая.

Не в ногу. Многие без оружия.

Двое отстали. Сели у насыпи. Двенадцать шагов.

Сидели семь минут. Курили одну на двоих.

Их не окликнули с дороги.

Никто не вернулся за ними.

Потом встали и пошли.

В четвёртом часу встала машина. Против них.

Мотор глох. Двое возились у капота.

Третий стоял у обочины. Смотрел в поле.

Смотрел четыре минуты.

Их не заметили.

Машину бросили. Столкнули под откос. Ушли на попутной.

Она встала в тридцати шагах от Гридина.

Гридин пролежал под ней до света.

В пятом часу пошли повозки.

На повозках не имущество. На повозках люди. Лежат.

Санитарных знаков нет ни на одной.

Кондратьев сбился и сказал вслух: «Не считаю раненых».

Воронин сказал: «Считай единицы».

Тот стал считать единицы.

Пять часов. Сто девять.

Шесть. Сто тридцать одна.

Светало.

Уходить было некуда. По обе стороны голая степь.

Пролежали день.

Днём стало хуже.

Днём было видно.

Видно, что бросают на ходу. Ящики. Катушки. Орудие с раздутым стволом. Кухня без лошади.

Видно, что отставших не подбирают.

Видно, что по сторонам не смотрит никто.

Их не искали.

За сутки ни одного дозора вбок. Ни одного.

Воронин записал это отдельной строкой. Строка была рабочая.

Охранения флангов нет.

К вечеру пошёл снег и стало легче: снег закрыл их и закрыл дорогу.

Считали по звуку. Ошибались.

Ошибку он потом отметил в донесении отдельно.

Ушли под утро двенадцатого, когда дорога первый раз встала.

Встала она не оттого, что кончились едущие.

Встала оттого, что впереди закупорило.

* * *

Двенадцатого он сдал донесение с двумя числами, которые стоили всей зимней работы.

Пропускная способность двух дорог — по счёту за сутки, с часами и с разбивкой по типу.

И вторая строка: за те же сутки бокового охранения не выставлялось ни разу.

Что с этими числами делали дальше, он не узнал, как не узнавал никогда.

Он узнал только то, что видел сам.

Тринадцатого над дорогой второй раз за войну стало тесно