Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

— Что ещё?

— Мамлеевых надо было расстрелять в первый же день, — буркнул он.

— Всё?

— Всё.

— Ничего из этого вас не погубило. Хоть две, хоть четыре роты у ворот не остановили бы тех, кто сломал барьер и врата, пулемёты на башнях имелись, они тоже не помогли. Погубило вас другое, и началось оно задолго до штурма.

Он говорил ровно, не повышая голоса, и от этого каждое обвинение звучало как отдельный, самостоятельный удар.

— Разоружили вы город на словах. Сдали стволы вам те, кто и без того не стал бы стрелять, а кто подчиняться не собирался, тот оружие оставил при себе. Таких дворов по городу стояло достаточно, чтобы поднять восстание в любую неделю, и Киндяков для этого не требовался. Мне это принёс боярин Геркен ещё вчера, никем не спрошенный: торопился быть полезным новой власти.

На лице Свияжина заиграли желваки, а Великий князь продолжал.

— Семью покойного князя вы держали в тюрьме, но без приговора суда, отпустить тоже не решились. Судили бы по закону и при народе, и приговор был бы не ваш, а судейский, и город понял бы, что власть действует по правилам. Выпустили бы под гарантии отречения от власти, и город счёл бы это милосердием. Вместо этого у ваших врагов две недели был готовый повод сплотиться — живое знамя, а у вас не было ни одной бумаги, объясняющей, кто вы такой. Комендантский час и обыски только запугали город. Защищать вас никто не вышел. Часть дворянства вы к себе привлекли обещаниями должностей и на этом остановились. Пока обещание не исполнено, человек ничего не приобрёл, он только ждёт, а ждущий при перемене власти не теряет ничего и спокойно идёт просить у следующего. Эти же люди через день стояли у Киндякова в очереди на присягу, и ни один не спросил, что будет с вами. Отдайте вы места на другой же день, хоть половину, эти люди дрались бы за вас, потому что дралась бы за своё.

Щеки Свияжина заалели. Он почувствовал себя нерадивым учеником, распекаемым строгим директором.

— И последнее: вас не было на восточной стене, когда начался штурм и уже потом вы дрались сами, вместо того чтобы командовать. Гарнизон фактически действовал без приказов.

Он помолчал.

— И ещё одно, раз уж вы сами про это сказали. Расстрелять Мамлеевых в первый день можно было. Способ рабочий, через полгода город бы вам его простил, разыграй вы остальные карты верно. Только в этом случае сюда пришёл бы не я, а конвоиры, и этот разговор бы не состоялся.

Тарас опустил глаза на собственные руки. Правая лежала на столе ладонью вниз и пульсировала спазмами, и он видел, что гость это тоже заметил. Отвечать не хотелось, но он ответил через силу.

— Потому и держал в тюрьме… Казнить женщин и детей я не смог, а решить вопрос иначе не сумел.

— Значит, я в вас не ошибся, — прозаичным тоном произнёс Платонов.

Похвала пришла не с той стороны, с которой он её ждал. Гордиться ему было нечем, кроме по-настоящему сильного магического дара, а о нём не сказали ни слова.

Он понял, что весь разговор его не допрашивали, а взвешивали, разбирая по частям, и одобрили за то, что он сам счёл своей слабостью: не смог принять жёсткое решение. Спрашивать о главном никто не собирался, и он сказал главное сам, раньше, чем понял, что оправдывается.

— Меня брали двадцать человек разом, и троих я успел достать. Будь их меньше, заплатили бы жизнями.

— Троих вы действительно достали, — гость смотрел прямо. — Уверен, вы тот бой анализируете с той минуты, как вас сюда посадили, и главного в нём до сих пор не нашли. Вы же электромант. Я видел, что молнию весь бой тянуло к моим бойцам. Вы заметили это с первой минуты и не придали значения. Вот это и стоило вам победы, а не две роты у ворот.

Свияжин молчал долго. Он мог возразить и даже знал как, но любой его довод рассыпался, стоило довести его до логического конца.

— Идём дальше. Предположим, симбирская армия вообще не пришла бы.

— Я бы удержал город, — уверенно отозвался Тарас.

— Вы бы не дожили до осени. Четыре тысячи солдат были разбросаны по постам и складам и заняты обысками, и собрать их в одном месте вы не могли, не оголив защиту города. Жалованье гарнизону платят из казны, казну ведёт Приказ, а тот сидит в городе, который вас ненавидит. Через месяц дворяне предложили бы вашим офицерам вдвое больше, чем они получают сейчас. Первым ушёл бы один, за ним второй, а солдаты уходят вслед за офицерами. Дворяне не стали бы драться с вами на улицах, они сидели бы по своим поместьям и стреляли из окон, а выковыривать их оттуда было нечем: против одного одарённого в его собственном доме нужен взвод, а взводов у вас на полсотни таких дворов и на комендантский час разом не хватало. Вас убрали бы свои, без боя и без приговора, где-нибудь на лестнице кинжалом под рёбра или ядом в манной каше, — кривая усмешка мелькнула на губах Платонова.

— Это ваши догадки, — зло процедил офицер.

— Это жизненные реалии. Думать вы умеете, иначе бы не стали генералом, а время у вас есть, чтобы разложить мои слова на составляющие.

Свияжин посмотрел на закрытые ставни. За ними лежал его город, в котором он не сумел найти ни одного человека, готового за него умереть. Об этом он думал не первый день — ещё со второй недели, когда подписывал очередной указ об экстренных мерах.

За ставнями было и кое-что другое. В штабном узле связи третий год служила Аглая Родионова, и у неё росла четырёхлетняя дочь, записанная без отца. Его дочь. Денег он давал им вдвое больше, чем полагалось, дом на Садовой оплачивал сам, а нигде не числился её отцом. Девочка родилась в тот самый год, когда ему отдали весь гарнизон, а мать её служила в его штабе. Признай он дочь тогда, разбирали бы не отцовство, а связь начальника с подчинённой, и должность, которой он ждал двадцать лет, ушла бы другому. Он отложил это на год, потом ещё на