Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

и держится это на том, что никто не начинает войну первым. Возьму Котово силой, и в тот же месяц ко мне зайдут в восьми местах, а те места мне дороже чем Котово. Именно поэтому мы с Демьяном Саввичем седьмой год ведём спор через Палату, а не посылаем полки.

— Первым вы и не начнёте, — согласился я. — Начнёт Хованский. Он давно примеряется закончить тяжбу решительным натиском, а повод ему нужен небольшой. Когда он войдёт в Котово, а вы его оттуда выбьете, ваше правило не сломается, а подтвердится: сосед зашёл первым и остался без войска. На восьми ваших участках после этого станет тише, чем сейчас. У Ртищева останется один сосед вместо двух, и он придёт к вам сам, дав вам договорное основание, то самое, которого вы добиваетесь седьмой год.

Гагарин ещё раз повернул кольцо. Он давно этого хотел и боялся собственного желания, что было видно по одной подробности: возражать он не спешил.

— И как именно вы поможете мне?..

— Если начнутся боевые действия, я встану рядом с вами и поддержу вас войсками.

Я не дал паузе затянуться.

— Теперь о промысле. Предлагаю поделить Коробковское месторождение пополам, и речь не только о добыче. Переработка тоже.

Гагарин снял пенсне.

— Промысел горит с октября. Скважину так и не затушили, воевода Ртищев за девять месяцев не собрал на это ни людей, ни средств, и делить там пока нечего.

— Пожаром займусь я сам лично.

Я подождал, пока он положит пенсне на стол.

— В январе я купил в Баку двадцать буровых с трубами, насосами и расходниками. Они стоят под навесами в Муроме и простаивают, потому что бурить негде: разведанных месторождений у княжества нет, геомантов-нефтяников на всё Содружество считаные десятки, и мне удалось перекупить лишь половину тех, кто нужен. У вас разведанная нефть есть, а установок нет. Это первое.

— А второе — перегонка, — сказал он.

— Второе — перегонка. Оборудование для неё делают в Баку и не продают никому, и всё упирается именно в это. Контракт на буровые хан Джеванширов подписал со мной в прошлом году и не торговался, а такие люди без торга садятся за стол только с теми, с кем намерены разговаривать и дальше. Я могу вести с ним переговоры напрямую. У Саратова такой возможности не будет, потому что для Баку вы один из десятков поставщиков сырья, а сырьё они получают и так, без всяких одолжений. Значит, порознь ни один из нас не получает ничего: у меня установки без нефти, у вас нефть без установок, а перегонки нет ни у кого из нас. Вместе закрываем и то и другое, а со временем получаем то, чего у нас обоих нет и не предвидится: своё топливо, ради которого не надо никому кланяться.

— Вам-то это зачем? — спросил Гагарин. — Половина чужого промысла не принесёт великому князю девяти земель заметных денег.

Я ответил прямо, потому что врать бессмысленно, а полуправда насторожила бы его сильнее лжи.

— Для развития мне нужно топливо. Стабильный источник. Своей нефти у княжества нет, своей перегонки нет, а первая собственная скважина появится у меня через год-полтора, если разведка вообще что-нибудь найдёт. Коробковская нефть разведана и лежит под ногами. Я плачу за то, чтобы перестать зависеть от чужой доброй воли.

— Предложение щедрое, — Гагарин говорил медленно, глядя не на меня, а на собственные руки. — Именно поэтому оно меня и настораживает. Я управляю Саратовом не первый год и не воевал ни разу. Всего, что есть у Саратова, я добился через сделки и взаимовыгодные переговоры, а вы предлагаете мне за одно лето довести дело до войны с соседом и одновременно получить долю в промысле, чего я безуспешно добивался всё это время. Каждое из этих дел трудно само по себе, а за оба сразу я не возьмусь.

Он всё-таки поднял глаза.

— Мне нужно время подумать.

— Сколько?

— Три недели. Возможно, месяц.

Формально это была просьба. Фактически мне отказали, и мы понимали это оба, а причина, которую он назвал вслух, была настоящей ровно наполовину. Осторожный человек, ни разу не выигравший ничего силой, действительно не полезет разом в две драки, из которых одну не умеет вести, а другую не понимает. Другую причину он не назвал бы и под пыткой, и я на его месте промолчал бы тоже. Сейчас доли равные, и владельцев двое. Через год на промысле будут работать мои установки, в него войдут мои деньги и мои же солдаты, охраняющие объект, а сам Гагарин станет младшим партнёром. Ещё через год ему объяснят, что так получилось само собой. По всей Волге уже второй месяц обсуждали, чем заканчивается такая зависимость: в четырёхстах километрах выше по течению Самарой управляет мой ландграф, хотя прежний князь не сделал мне ничего плохого.

Я не подал виду. Поблагодарил за приём, согласился на предложенный срок без торга и попросил сообщить о любом решении письмом. Гагарин сам проводил меня до лестницы и на прощание сказал, что рад был поговорить со мной напрямую.

«И что теперь? — спросил Скальд, когда машина оторвалась от земли. — Ты пять часов вёз меня в гремящем ящике ради человека, который вышел тебя проводить и ничего не решил».

Уговаривать Гагарина было бесполезно. Оставался один путь — сделать так, чтобы он сам попросил моей помощи. И я даже знал, как.

Глава 18

Двадцать четвёртого июля я отдал два часа журналистам.

Придумал это не я. Год с небольшим назад боярыня Аглая Ягужинская, глава Информационного приказа, положила мне на стол два расчёта: во что обходится опровергать напечатанную неделю назад чужую выдумку и во что обходится первым дать свою версию. Разница оказалась такой, что спорить я не стал.

Собирают их в зале Боярской думы в Угрюме, и не от щедрости: другого помещения, куда влезает столько народу, в Угрюме нет. Тяжёлая портьера у входа, стол под зелёным сукном, герб княжества на стене за спиной, артефактная камера на треноге в центральном проходе, у левой стены столик с водой, за всё время так никем и не тронутый. Заняты были первые пять рядов и половина шестого, и ещё человек десять стояли у дверей.

Сукно на стол постелили зелёное, потому что на совещаниях у соседей стелют зелёное. Почему зелёное стелют у соседей, я выяснять не стал: