Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Главный судья Кошкин поднял пистолет вверх, прокричал:

— На старт!

Двенадцать тел качнулись вперед.

— Внимание!

Тишина. Я слышал собственный пульс в ушах.

Кравцов на первой дорожке, краем глаза, стоял ровно, расслабленно, как стоит человек, для которого старт это рабочая рутина.

Глава 26

Бег

Стартовый пистолет ударил коротким сухим хлопком. Без раската и оркестровых труб, просто плоский щелчок «ТТ-сигнального» с эхом, которое отскочило от деревянной обшивки главной трибуны и затихло где-то под крышей раздевалки. Сизая струйка дыма повисла над поднятой рукой судьи Кошкина, медленно потекла вверх и рассеялась.

Двенадцать бегунов рванули вперед.

Я сорвался с белой известковой черты на полсекунды позже остальных, сделал это намеренно. На общем старте с десятком соперников первая ошибка дилетанта это рвануть со всеми и сразу нарваться под чей-то локоть, толчок плечом или еще хуже под удар чьих-то шиповок. У всех кеды конечно, шиповок нет, но обувь все равно увесистая.

Если мне сейчас прилетит в бок чей-то локоть, это конец дистанции уже на втором круге. Я выждал когда остальные чуть уйдут, оценил, кто куда пошел, и тоже дал ходу по своей крайней правой дорожке.

Первые тридцать метров просто на выход. Шаг короткий и частый, на сто восемьдесят пять ударов пульса в минуту.

Корпус наклонен на пять-семь градусов, плечи свободные, руки работают вдоль тела. Стопа под центр тяжести, а не впереди. Дыхание носом, на четыре шага вдох, на четыре выдох.

Бок отозвался коротко при первом глубоком вдохе, на тройке с половиной. Я укоротил дыхание до ритма три-три. Бок осел до тройки.

К пятидесятому метру группа сложилась окончательно.

Кравцов и его двое из ДЮСШ ушли вперед, не сильно, метров на семь-восемь. Кравцов конечно же шел первым, длинноногий Сашка у его плеча, конопатый Толик третьим, чуть позади.

Они работали тактику, как и договорились во время разминки. Первый круг не разгоняться, держать темп на середине, отпустить, если кто рванет, не реагировать. На районном уровне рваный темп губит чужих, а свои держат ситуацию в кулаке.

За ними еще четверо. Парень в красной шапочке, двое из ПТУ-3, один из Бекова. Они шли плотной кучкой, дышали уже шумно, видимо, разогнались сильнее, чем нужно для первого круга.

Я за ними, метрах в пяти. Девятым в строю, как и в протоколе. Сзади еще двое колышлеевских и тамалинский. Замыкающим бежал тот, что курил у стены раздевалки.

Мы прошли двести метров и вот первый поворот, на дальнюю прямую. Я вышел на вторую дорожку, обогнул бровку по чистой линии, не срезая, не выезжая и держа постоянный радиус.

Шлак под подошвами тихо хрустел, дробно, как от мелкой соли под каблуком. Он утрамбован, но местами проседал, особенно у бровки, где трамбовали хуже всего, потому что там мало прошлись катком.

На таких просадках стопа уходила на полсантиметра, а от этого менялся ритм шага. Мелкий толчок назад, не критично, но если бить туда силой, хорошо так отдается в колено.

Первый круг я закончил за минуту двадцать одну, по моим внутренним часам. Я считал шаги по дыханию, и держал темп на знакомых цифрах.

Полторы минуты на первом круге для двух километров не быстро и не медленно. При таком темпе финиш будет где-то за семь двадцать — семь тридцать.

Для меня сегодняшнего это приличный результат. Без плеврита я бежал бы за шесть с лишним, но не больше семи минут.

На втором круге Кравцов начал работать серьезно. Я это услышал по дыханию ребят впереди, оно сбилось сразу у троих.

Парень в красной шапочке потянулся за лидером, рывком, нелепо, на пятидесятом метре круга, и через двадцать секунд начал хватать воздух ртом, голова откинулась назад, плечи поднялись к ушам. Классическая ошибка, такой рывок забирает кислород и забивает мышцы плечевого пояса молочной кислотой за полминуты.

Я не дернулся, продолжил в том же темпе на три-три. Шаг прежний, корпус все также, постановка стопы не изменилась.

На дальней прямой Кравцов и его двое подручных ушли вперед уже на пятнадцать метров. Сашка работал прикрытием, шел в полушаге за Кравцовым, прямо у бровки, не пропуская никого по внутренней линии. Толик отстал чуть больше, шел второй линией обороны.

На втором повороте бок впервые серьезно проявил себя.

Не острой болью, а той самой, плевральной, которую я знал по лету, по каждой вечерней пробежке за последние два месяца. Тупой, давящей изнутри, между четвертым и пятым ребром справа.

На выдохе боль чувствовалась острее. На вдохе глуше. Я это чувство знал наизусть, как голос матери в темноте, как крик петуха в пять утра, как нечто родное, узнаваемое, не уходящее.

Я переключил дыхание на два-два. Это чистая отработка летних занятий, при первом уколе укоротить вдох вдвое, поднять диафрагмальное давление, чтобы плевра не растягивалась на глубоком вдохе.

Дыхание частое и поверхностное, это пятьдесят шесть циклов в минуту, забирает меньше воздуха за раз, но дает достаточно при низкой интенсивности.

Темп от этого упал. Я знал это, почувствовал по соотношению шага и дыхания, по тому, как сократилась амплитуда. На круг потерял секунд пять. Небольшая катастрофа, но существенно.

Кравцов и Сашка ушли еще на пять метров. Я больше их чувствовал, чем видел, серую и синюю спины впереди, по прямой, бегущие ровным темпом, без рывков.

Кравцов работал умно, не дергался, шел на своих три ноль пять, как обещал, в равномерном ритме. Толик отстал от связки, отвалил метров на пять. Между ним и мной бежали еще четверо, расползшиеся, в основном по второй дорожке.

Парень в красной шапочке выдохся окончательно. На третьей сотне второго круга он начал переходить с бега на бег-шаг, типичная агония накопившихся ошибок темпа.

Я обошел его слева, по второй дорожке, на повороте. Он не заметил, голова опущена, взгляд уперт в шлак под ногами.

Десятое место.

На прямой я обошел тамалинского, парня с длинной шеей, шедшего тяжело, со слишком прямым корпусом. Он попытался держаться за моим темпом, пробежал метров двадцать и отвалил. Я опять взял девятое место.

В конце второго круга между ребер резануло острее. Я не сбавил темп, но переключил дыхание еще короче, на полтора-полтора, почти на собачье, еще чаще и быстрее.

Этому приему меня тоже научил Сазонов в прошлой жизни, после первого моего острого приступа на дистанции. «Если остро колет внутри, — говорил он, — иди на собачьем дыхании тридцать секунд,