Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

шесть человек секрета, оба соседних поста и другие с этого края разом хлынули назад, к основным силам, подальше от проклятого места. Навстречу им уже бежал Зубелин с унтерами, слышался голос Лихарева, кого-то ловили, разворачивали, ставили в строй. Один солдат без винтовки вырвался, его сбили с ног и держали втроем, а он бился и кричал, что оно летит, что оно всех заберет. Его наконец скрутили и потащили ко мне: пусть доктор отпоит. Гениальная мысль, но доктору было не до него. А на правом фланге, над пустыми окопами, в тумане выл и кружил невидимый голос.

Брешь. Сотни шагов оголенного берега, бери и заходи. Луны нет.

Но никто не заходил. Ни выстрела с той стороны, ни ракеты, ни движения в камышах. Японской атаки не было, и вот это пугало меня больше всякого воя. Я стоял у лазарета, смотрел в туман и слушал.

Вой пульсировал, и через минуту поймал закономерность. Тональность плыла не как попало. Она то поднималась, то опускалась. Порыв сильнее, звук выше и злее. Ветер провис, и звук просел вместе с ним, до дрожащего низкого гудения.

Живое существо так не кричит. Воздух у него идет из легких, от своего дыхания, ему ветер не хозяин. Так гудит воздух в резонирующей трубе. Дудка, свисток, органная труба, все, что угодно, лишь бы через это дул ветер.

А чтобы труба выла с неба и кружила над окопами, ее надо туда поднять и держать против ветра. Воздушный змей. Большой коробчатый змей, я их в детстве не клеил, а в Японии это национальная забава, у них таким змеем никого не удивишь. К нему бамбуковый свисток, а то и связка свистков. Шпагат в ночном тумане не увидишь. Его и днем-то не сразу разглядишь. Запустили с той стороны болота, отпускают или сматывают веревку, и голос гуляет над флангом, куда ветер повернет. Огни, скорее всего, из той же оперы: фонарики на шестах в камышах.

Балаган, но зачем? Пугать пехоту он уже напугал вчера, серпом. Сегодняшний концерт означал другое. Так фокусник машет платком в левой руке, пока правая лезет в чужой карман.

Отвлечение. Значит, работа идет сейчас, в эту самую минуту, где-то в другом месте или там же, потому что солдаты ушли. Там, где темно и пусто. И что у нас самое ценное для маленького человека с серпом и без винтовки? Скорее всего, даже не штаб, не жизнь командира отряда, а снарядный погреб у батареи Воздвиженского. Снаряды, пироксилин. Один взрыв, и все будет очень плохо.

Я побежал. Не стал никого звать, не стал ничего объяснять, на это ушли бы минуты, а счет, если я прав, шел гораздо быстрее. До батареи сотни три шагов, я бежал по грязи, выдирая сапоги, и на бегу рвал из кобуры кольт.

У погреба было тихо. Слишком тихо: часовой обязан окликнуть еще шагов за двадцать. Но он молчал.

…Часовой лежал у входа, привалившись к откосу, винтовка рядом. В темноте можно принять за спящего. Я увидел черное на воротнике и под ним такую же черную шею и все понял без осмотра. Тот же почерк. Вход слева, под челюстью.

А у самого погреба, на корточках, сидела маленькая фигура. Черная, грязная с головы до ног, одежда в обтяжку, капюшон, и лица нет, вместо лица черное пятно, закрашенное, как сапог ваксой. Рядом на земле короткий черный изогнутый клинок. В другой продолговатая шашка с хвостом шнура. Взрывчатка.

Он услышал меня раньше, чем я вскинул кольт. Голова в капюшоне повернулась, черное пятно уставилось на меня, и в нем блеснули глаза.

Диверсант с клинком в руке бросился на меня.

* * *

Глава 20

Дистанцию он преодолел мгновенно. Только что сидел на корточках у двери, и вот уже летел на меня, низко, почти стелясь, и серп держал снизу, чтобы ударить им с разворота, под ребра или в горло.

Кольт выстрелил раньше, чем я успел это осмыслить. Рука сама направила ствол и нажала. Сорок пятый калибр в четырех шагах бьет страшно. Его крутнуло в прыжке, серп просвистел мимо, чиркнул по воздуху и ушел в грязь. Он упал на бок, тут же подобрал под себя ноги и попробовал встать. Живучий. Я выстрелил второй раз, в корпус, и на этом все закончилось.

Он дернулся и затих. Из-под черной фигуры расползалась чернота еще гуще.

Секунды три я стоял с поднятым кольтом и слушал собственное сердце. Потом вспомнил про шашку со шнуром.

Она валялась на земле. Продолговатый брусок в промасленной бумаге, из торца хвост огнепроводного шнура, длиной с локоть. Конец шнура сухой, не тронутый огнем. Дыма нет, искр нет. Не успел. Ему оставалось чиркнуть спичкой, и от батареи Воздвиженского вместе с погребом осталась бы воронка.

Я отпихнул шашку ногой подальше от двери, в сторону от тела, и только после этого позволил рукам дрожать. Они воспользовались разрешением сполна.

К часовому я все же подошел, хотя знал ответ заранее. Пульса нет, кровь под ним уже остывала и густела. Рана та же, что у Клюева: колотый вход под челюстью слева, дальше все разворочено изнутри. Умер он, по всему, тихо и быстро.

Люди уже прибежали. Первыми артиллеристы, трое, с винтовками наперевес, за ними унтер с фонарем. Увидели меня с револьвером, тело диверсанта в черном, тело часового в шинели, и встали как вкопанные.

— Осторожнее! — крикнул я. — Фонарь сюда. И не топчитесь у той штуки, это взрывчатка.

Унтер поднес фонарь, глянул на черную фигуру и перекрестился размашисто, всей пятерней.

— Господи Исусе. Оно самое и есть.

— Оно самое, — согласился я. — Только уже дохлое.

Народ прибывал. Прибежал Воздвиженский с наганом, за ним потянулись солдаты с ближних постов, и скоро у погреба стояла толпа, которую по-хорошему следовало разогнать. Но никто не разгонял. Все смотрели. В принципе, это и нужно.

Лихарев глянул на убитого часового, присел, тронул воротник, поднялся. Лицо у него не изменилось.

— Ты стрелял?

— Я стрелял. — Кольт все еще был у меня в руке. Убирать сразу не стал, вдруг лазутчиков несколько, а потом про него и забыл. — Вот ваш демон, Антон Власьевич. Хотел забрать нас всех в преисподнюю, да не успел.

Я кивнул на шашку в бумаге.

— Как ты тут оказался?

— Понял, что вой это отвлечение. Прикинул, что у нас самое ценное для