Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

Следопыт медленно, очень медленно начал опускать приемник. Мысленно выругался и сказал:

– Я не враг. И хочу помочь.

Ему тут же ответили:

– Если не врешь – брось ствол!

Сорока осмотрелся по сторонам. Вокруг – ни души. Мысленно выругавшись, он подчинился.

И в этот момент Сорока почувствовал за спиной легкое движение воздуха. Он не успел даже обернуться.

Оглушительный удар обрушился на затылок. Вспышка белой боли – и мир провалился в беззвездную, густую темноту.

Глава 15

Прошивка

Снимок зернистый, снятый на скорую руку, будто тайком. Двое мужчин в полумраке какого-то ангара. Слева сидит на ящике диггер в коричневом плаще – Лазарь. Рука его в потертой перчатке сжимает ладонь другого человека – в камуфляжной куртке, наглухо застегнутой, с капюшоном, наброшенным на голову. Лицо тонет в глубокой тени, и разглядеть можно лишь напряженную линию скулы и упрямый, выступающий вперед подбородок. На его плече отчетливо читается надпись на повязке: «PRIBOI».

Снизу подпись:

«Первая встреча. Обсудили все детали. Клиент заплатил аванс».

Земснаряд Червя

Рацию торговца разорвал треск. Голос, плавающий где-то в шумах, выдохнул:

– …Прием… На связи Пузырь. Червь, это ты?

Хозяин судна прервался, не глядя швырнул в угол грязную тряпку. Взял в руки приемник, вдавил кнопку:

– Ох ты… очнулись. Да, слушаю!

Рация захрипела в ответ и выплюнула:

– Червь… слышно? Говорят, ты сталкеров вокруг себя собираешь. Место новое открыл. Есть варик на ночь тормознуть, пропустить пару стаканчиков?

– Доброе утро, страна, – съязвил торгаш, второй рукой хватая свой ПДА. – Лови координаты. Ты один или еще с кем?

Перебинтованный гость провел ладонью по стойке, и на пыльной поверхности остался след.

Рация сквозь свист и хрип изрыгнула:

– …Трое нас. Приютишь?

– Тарифы прежние, жду, – ответил Червь и отключил приемник.

На короткий миг наступила тишина. Где-то в трюме с противным чмоканьем отвалился и шлепнулся в лужу кусок облезшей штукатурки. Червь громко позвал:

– Жора, харе втыкать! К нам гости идут! – и повернулся к хромому посетителю: – Ну хоть не так скучно будет, а?

– Что-то я не пойму, – задумчиво протянул хромой сталкер. – Что это за вышка такая была? Что еще за ретрансляторы?

Торгаш криво ухмыльнулся:

– А, их по всей Зоне «Штаб» понатыкал. Не замечал еще? А не положено! Режимный объект, во как.

– И зачем они нужны? Людей зомбировать?

Торгаш зажег огарок свечи – пламя заплясало, отбрасывая на стены пляшущие уродливые тени. Пояснил:

– Ну, вообще, официально это установки для наблюдения за аномальными возмущениями и прочей лабуды. Вспышку они с помощью ретрансляторов предсказывают.

– Как метеостанция? – Хромой поднял бровь.

– Вроде того. Но это так, для отвода глаз.

– А на самом деле?

Червь на секунду задумался, глядя в одну точку.

– Хех, «на самом деле», – повторил он. – Слушай дальше…

Гость замотал головой, отодвинулся от стойки:

– Честно говоря, я уже давно запутался. Сорока твой – он в топи Рыжие зачем пошел? Митяя найти? Разобраться насчет того убитого ученого? И что? Ты куда-то уводишь рассказ, нет? Намеренно время тянешь?

Червь не растерялся, выплеснул из кружки остатки воды и поставил ее на край стола.

– А вот ты меньше перебивай и больше слушай! – Он хмуро потянулся за зубочисткой.

Вентиляция с надрывным скрежетом вдохнула внутрь судна новую порцию затхлого воздуха.

– Больно надо мне кого задерживать. Собрался уходить – скатертью дорожка… – пробурчал торгаш.

Хромой сделал вид, что не заметил обиды, и уточнил:

– На Сороку напали. Кто? Бандиты? Люди Жданова?

– Кто-кто… наемники это были, парень. Про синдикат ихний не слышал? А зря. И, как ты понял, терлись они там не случайно…

* * *

Несколькими сутками ранее

Время суток неизвестно

Сперва были голоса. Они пробивались будто из-под воды – приглушенные, обрывочные, в них не было ни смысла, ни принадлежности.

– Кладите его сюда. Что с ним?

– Пустяки. Немножко ударился головой о приклад.

– Немножко? Да у него сотрясение! Затылок весь в крови!

Безликие, незнакомые. Говорили они как сквозь вату.

– Ну как он? Жить будет?

– Будет. Но в себя придет не скоро. Сильно его…

Сознание сталкера словно продиралось сквозь свинцовый туман. То возвращаясь на свет, то пропадая снова. И каждый раз неведомые голоса звучали все более сумбурно, отстраненно.

– Сперва разобрались бы! Придурки!

– Радуйся, рыжий, что и тебе по башке не заехали…

Веки были тяжелыми, будто к ним подвесили груз. Один раз на мгновенье щель между ресницами пропустила скупой и какой-то чужой свет. В нем плавала чья-то голова – вся в паутине шрамов, лысая, с грубыми чертами лица. Она глядела прямо на сталкера.

– О, очнулся! Я же сказал – нормально с ним все.

И тут же сознание вновь провалилось в темноту.

Потом вернулись ощущения. Болела голова.

– Тише, тише, – успокаивал ласковый голос. – Я повязку только сменю, хорошо?

Голос был не таким, как остальные. Другим. Приятным. И от него на душе было легче. Спокойнее.

– Так, пей… пей, пей… Не выплевывай. Вот, молодец.

Даже сквозь густую пелену сталкер слышал его. Женский, манящий, приятный голос.

– Ничего, скоро поправишься…

Сознание плыло, как дым над болотом, вытягивая из памяти сталкера обрывки мыслей, будто клочья гнилой ваты. Мелькали, сменяя друг друга, кадры. Вот улыбается Лера – солнечная, яркая, радостная, какой он запомнил ее в ту последнюю встречу. Вот стерильный блеск мобильного бункера «Заря-2», а на своем рабочем месте, за верстаком, увлеченный пайкой, склонился Вершинин – живой. Картина вновь сменилась: тьма, куча бумаг, и за столом хмурый Земский. Кожа вокруг его глаз испещрена усталыми морщинами, как карта забытых троп. А потом Сорока увидел ее – пожилую женщину. Она смотрела прямо на него сквозь пелену забытья. С укором, мольбой и вопросом. А губы ее шептали:

«Женя… где моя дочь? Ты обещал вернуть ее».

Следующий кадр: обугленное тело. Только оно и осталось.

«Женечка, что с ней? Что с моей дочерью? Ответь мне».

Вспышка яркого пламени аномалии «конфорка». Снова и снова. А под ней – обугленное женское тело. Лера…

«Что с ней, Женя? Где она? Я жду…»

Сорока дернулся, пытаясь отшатнуться от этого взгляда, и тут же тупая боль обрушилась на него – перекатистая, в висках и затылке. Он резко открыл глаза, вынырнув из полудремоты в суровую явь.

Боль. Она была единственным, что он ощущал. Жуткий пульсирующий гул в черепе. Потом пришло осознание. Вокруг – бетонная коробка. Низкий потолок, замаранный потеками воды. Воздух тяжелый, пахнет сыростью, металлом от тусклой люминесцентной лампы, мерцавшей с назойливым жужжанием в углу. Он лежал на походной кушетке, сбитой