15 ножевых - Алексей Викторович Вязовский

подавал инструменты. И вот второй — ну не дурак ли? — решил прикольнуться. Приставил первому — тому, что наверху — палец к жопе и нажал на кнопку дрели. В итоге — драка, серьезные переломы у обоих. Одного менты свезли в травматологию сами, а вот второго пришлось госпитализировать с подозрением на перелом позвонка — рабочий не мог двигать ногами. Драка выдалась жаркой.

— Панов, срочно ко мне в кабинет! — Проходящий мимо Лебензон был красный как рак — прикуривать можно.

— Что это на тебя Ароныч взъелся? — поинтересовался наш «штатный» диссидент Каримов.

— Да вот наследство мне за рубежом отписали, — решил я прикольнуться даже не столько над фельдшером, а над всей гоп-компанией, что стояла рядом, развесив уши.

— Да ладно? Большое? Кто оставил?

Вопросы посыпались как из рога изобилия.

— Миллионер один американский, — врал я, закатив глаза. — Дед по отцовской линии. Мистер Панофф. Он сбежал от революции в Штаты, там начал торговать всякой бакалеей, разбогател неимоверно… Детей и внуков у него уже не было, так вот он дал команду разыскивать родственников в Союзе. Нашел меня. Прислал приглашение к себе, а когда я получил бумаги, он уже помер. Двадцать миллионов долларов оставил. Персональный самолет, виллу в Калифорнии. На берегу моря.

Народ ахнул.

— Я, конечно, подал документы на выезд из Союза, а вон Лебензон не дает характеристику для выездной комиссии. Мол, я неблагонадежный. Могу и не вернуться.

— Вот гад!

— Ни себе, ни людям…

— И что же ты будешь делать? — Глаза у Каримова были с пятикопеечную монету.

— Уже решил. Объявлю голодовку у Мавзолея.

— Так арестуют же!

— Тогда даже не знаю, что делать… — Я развел руками. — Есть еще одна идея. Мне ее в КГБ озвучили. На собеседовании.

Толпа вокруг меня стала еще больше, люди вставали на цыпочки, чтобы расслышать.

— Что за идея-то?

— Давай, говори, не томи!

Нет, до чего же все-таки народ в Советском Союзе наивный. По-хорошему наивный. И потом на этом простодушии будут паразитировать разные экстрасенсы, черные и белые «маги» и прочие мошенники.

— Половину — десять миллионов — отдаю государству. А остальное могу забрать себе.

— Конечно!

— Соглашайся!

— Товарищи! Что здесь происходит? — Старшая фельдшерица Галя, словно ледокол, прошла через толпу, воззрилась на меня с негодованием. — Андрей, тебя же заведующий ждет! Ты чего тут концерт по заявкам устраиваешь?

— Галина Васильевна! — загудел народ. — Скажите Лебензону, что так себя вести нельзя! Панов — герой, у него грамота из Моссовета!

Я важно покивал и по пробитому фельдшерицей проходу прошествовал в коридор. Оттуда в сопровождении народа уже к кабинету Ароныча. Тот, само собой, был на взводе. Начал орать, только я переступил порог:

— Сколько можно ждать, Панов?!

— Видите, как завидует! — прошептал я, повернувшись к коллегам. — Не отпустит. Плакали мои доллары.

Плотно закрыв за собой дверь, я резко осадил Лебензона:

— Прекратите на меня орать! Я вообще ни в чем не виноват.

— А бензин? А амортизация автомобиля? А прогул в рабочее время?

Ароныч привстал в кресле, потом болезненно схватился за эпигастрий, начал шарить на столе. Найдя под бумагами таблетки, засунул в рот сразу две. Так это же антацид! А у главврача — язва. Или гастрит. Вот почему он такой злой постоянно.

— Если бы не звонок… — посмотрев на потолок, тем временем продолжал выговаривать мне Лебензон, — я бы вас уже всех уволил. Пусть внутренние органы разбираются…

— Кстати, насчет внутренних органов… — Я без спросу сел в гостевое кресло, положил ногу на ногу. — Лев Аронович, у вас же язва!

— Ну допустим. Не меняй тему разговора!

— А я недавно написал статью с профессором Морозовым насчет язвы.

— Ты? С профессором?

Я кинул на стол благоразумно взятый с собой журнал с закладкой на нужной странице. Лебензон быстро просмотрел статью, кинул на меня удивленный взгляд.

— Так это вот про кого писали в «Медицинской газете»!

— Да, про нас. Вот не идем мы ленинским курсом, хоть убейте. Я тут на досуге просмотрел полное собрание сочинений Владимира Ильича… И знаете что обнаружил? — я поддал в голос страха.

— Что? — Ароныч опять аж привстал.

— Ни-че-го! Нет у Владимира Ильича никаких указаний насчет язвенной болезни. И у Павлова нет! Представляете?

Лебензон уселся обратно, еще раз посмотрел статью. Похмыкал.

— Ну готовься, будут травить. Про кибернетику, поди, слышал…

— И про генетику тоже, — вставил я.

— А что насчет этой бактерии? Как собираетесь лечить, если все подтвердится?

Ага, главврач-то на глазах добреет. Я начал рассказывать про наши опыты, Ароныч вставлял дельные замечания. Видно, что для человека актуально, вот и увлекся. Расстались мы если не друзьями, то вполне приятственно. Но уже уходя, я не смог удержаться от выходки:

— Ах да, чуть не забыл. — Я вернулся от двери, достал железный рубль из кармана. Положил его на стол главврачу. — За потраченный бензин.

* * *

Вот она, прелесть скорой: все давятся в очередях за елками, мандаринами, а мы катаемся. Вот на заправку заехали. Пока ждали Харченко, неожиданно для себя я продекламировал стихи про осаду прилавка из-за кофейной халвы. Странное дело, я до этого поэзию не очень любил. Знал, что она есть, скажем так, а тут Бродского наизусть шпарю:

В Рождество все немного волхвы.

В продовольственных — слякоть и давка.

Из-за банки кофейной халвы

Производит осаду прилавка

Грудой свертков навьюченный люд:

Каждый сам себе царь и верблюд…

— Никогда не слышала раньше, — повернувшись ко мне, сказала Лена. — Это ты написал? А почему не Новый год, а Рождество?

— Потому что не я автор. Это же Бродский, — ляпнул я и тут же прикусил язык. Только эмигрантов-антисоветчиков мне не хватало.

— Никогда не слышала, — пробормотала Томилина. — Андрей, а давай к нам на Новый год, а? У нас елка, весело будет. К ребятам сходим, песни попоем. Ну что ты в своей общаге делать будешь? Тебе пить все равно нельзя.

— Подумать надо. Я же Давиду обещал.

А еще Лизе. Та тоже звала меня встречать Новый год с родителями. Налаживать мосты. Или строить? Даже передала приглашение от мамы — представляю, сколько сил ей стоило выбить это разрешение.

Что тут делать, совершенно не ясно.

* * *

Последним вызовом, получается, головная боль была. Ну и ладно, на часах без чего-то там семь, пока туда-назад — и пересменка. Хорошее время. Харченко вон успокоился, даже тупой анекдот про русского, англичанина и немца рассказал. Лебензон его почти простил. Сказал, что выговор все равно будет, но в следующем году. Чтобы на премию годовую не