Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

«Венок Дуная». Красиво поет французская полька, не отнять. Вот оно, доказательство правильности пути! Не нужны певице всякие Франции, в Советском Союзе лучше! И как поет! Раскрылся голос в полную мощь в свободном воздухе первой страны Советов! А Левке все не нравится! Ложь, говорит!

Марат прислонился плечом к тополю и задумался. Плохо прошла встреча с другом, неожиданно плохо. Как будто подменили обоих. Но ведь так не может быть? Левка — он же… ближе брата! Как получилось, что они начали бросаться взаимными обвинениями? Неужели действительно стал предателем-диссидентом?

Марат поморщился. Странная встреча, очень странная, и в ней следовало разобраться. А для этого — успокоиться. Когда-то давно, еще в юности, умница Колька обучил всех интересной методике «взгляда со стороны». Гениальный такой концентрат дыхательных техник, самоанализа и стальной воли. Что неожиданно, тесно смыкающийся с одной экзотической школой рукопашного боя, которая в последние годы вдруг всплыла в памяти…

И Марат сделал то, что давно должен был сделать. Успокоился. Отстранился от ситуации. И начал холодно разбираться в ситуации. И поставил вопросы: кто начал агрессию и в чем Левка прав. Как предупреждал Колька, второй вопрос — самый трудный. Не хочется людям искать правоту противника. Но чтоб разобраться в ситуации — надо. И Марат умел это делать.

Через четверть часа он озадаченно потер затылок. Неприятный вывод напрашивался, очень неприятный для него. Если глянуть непредвзято, он сам пришел уже с готовностью нападать и обвинять. А Левка оставался прежним, эмоциональным и открытым, поэтом и музыкантом с остро чувствующей, ранимой душой.

Дурак, уныло констатировал Марат. В себе не разобрался, решил на лучшем друге отыграться. Ох и дурак. Откуда агрессивность-то? Да вот с того решения, когда вернулся в военную разведку и принял перед ней обязательства. А друзей отодвинул. Потому и накидывался на Левку, что хотел сам себе доказать, что именно он прав. Запутался во второстепенном, главное забыл. А главное — это костры революции, и только они. А в свете костров революции самое главное в жизни — его друзья. Не разведка, друзья. С которыми и судьбу этой самой разведки в юности доводилось определять, и не единожды. Ох и дурак… не зря говорят, что чем больше в армии дубов, тем она крепче. Дуб и есть. Поддался на государственную ложь, убедил сам себя, что наконец-то в стране мир и процветание. А Левка, Левка… он же видит. Иногда такое видит, что глаза болью переполняются. Но бьется, насмерть бьется за светлое будущее, не опускает руки! А он, Марат, получается, самое слабое звено в компании, поддался душевной слабости…

Он решительно развернулся, сориентировался и коротким путем через жилые массивы пошел обратно. Он, конечно, дурак, но перед Левкой нужно хотя бы извиниться.

Они сидели обычной компанией на лавочке возле входа в Центральный парк имени Героев Революции. Сидели как обычно — на спинке скамейки, поставив грязную обувь на сиденье. Так у них было принято — испачкать, чтоб никто чужой их скамейку не занимал.

Танцев этим вечером не было, все же будний день, и потому было скучновато. Грек от нечего делать играл на гитаре, пел небрежно, причем играл и пел хорошо, хоть какое-то развлечение. Остальные просто курили и слушали.

Тут он и появился из темноты. Широкий немолодой мужчина. Трезвый, что удивительно. Один и не боится. Ох дурак. Остановился под фонарем и крутит головой, словно дорогу забыл. А что тут забывать? Центральный парк все знают. Если ему в Ткацкий поселок надо — это через весь парк, там в ограде дыра имеется и тропинка. Только нет дураков ночью через парк ходить в одиночку. Потому что у парка есть свои «короли», и они уже недовольны…

А Марату парк все планы сбил. Его входов-выходов он не знал, а Дом культуры где-то за ним и располагался. Значит, топать обратно и в обход, а это крюк.

На парней на лавочке он поначалу не обратил особого внимания. Обычные рабочие ребятки, слесари или шофера. Сидят, правда, похабно, с ногами на скамейке, но само по себе это ничего не значит. Может, скамейка до них была грязная, вот и уселись на спинку.

А потом он услышал песню.

— Тридцать три веселых атамана

Девушку поймали у фонтана,

Юбку черную стянули,

Дружно жребий потянули,

И пошла работа по часам…

Парни спокойно слушали гнусную песню, посмеивались, а в сердце Марата бушевала ненависть. Как живая перед глазами стояла его Марийка. Юная закарпатская комсомолка, со всем жаром сердца принявшая идеи коммунизма. Страстная, любящая и любимая. И двенадцать крохотных детишек, которых они подобрали на послевоенных руинах, отмыли, вылечили, накормили и полюбили как родных… И которые сгорели заживо все. Два десятка беглых полицаев осадили ночью дом командира части, на охране которого стоял всего один старшина. Шансов у них выжить не было. Марат знал — они отбивались до последнего патрона, старшина Серебряков и Марийка, потому что утром бойцы вытащили из кустов десяток трупов. Но дом полицаи успели сжечь вместе со всей командирской семьей. Как именно погибли его родные, Марат не узнал, бойцы просто силой не пустили его на разбор пожарища…

А теперь он словно слышал глумливые голоса тех полицаев. Вот они, суки, выжили, сидят, песни поют про изнасилование, веселятся…

— Очередь четвертого настала,

Сонечка немножечко устала…

Марат скрипнул зубами и опустил голову. Вот про что говорил Левка, а он не слушал. В песнях — геологи-искатели, а в жизни — вот эти.

Он уже собрался уходить, когда на свое несчастья со скамейки спрыгнул самый мелкий из парней и побрел к нему. Марат знал эту манеру с юности — начинает всегда самый мелкий, но увертливый. Пристает, хамит и провоцирует. А когда его пытаются осадить, налетает вся компания и забивает с полным ощущением правоты — они же защищают слабого!

— Дядя, закурить есть?

И мелкий перегородил ему дорогу.

Все его звали Черняк, потому что Чернявин. В компании его ценили за бесстрашие и ловкость. Махалово обычно начинал он, хотя и был самым мелким. Собственно, потому он и начинал. Недорослику по плечо среднему человеку так и хочется съездить по роже за наглость и хамство. И многие пытались, да ни у кого не получалось — увертлив был Черняк и ловок, как кошка, а потом набегали дружки и желание махать руками отбивали напрочь вместе с почками. Нечто подобное и в этот раз предполагалось. Да, широковат мужик в плечах, но один же. А семеро одного всегда запинают, будь