МУР 1951 - Сим Симович

и размашистым, жестким почерком набросал на странице пять пунктов: время вскрытия вагона, факт вооруженного сопротивления, уничтожение рецидивиста при попытке открыть огонь на поражение и опись стволов.

— Держи, Платонов, — майор вырвал лист и протянул его подошедшему лейтенанту из следственной бригады управления. — Передашь это бумагомарателям в канцелярии. Пусть протоколы строчат по форме номер четыре. Скажешь от меня лично: если до вечера хоть одна запятая в деле потеряется — дежурить будут всю праздничную ночь без права на чай.

Лейтенант козырнул, с опаской покосился на остывающее тело в углу вагона и торопливо закивал:

— Все сделаем в лучшем виде, товарищ майор! Прокурор района уже оповещен, понятые расписались.

— По коням, Алексей, — Крид повернулся к Платонову, хлопнув того по здоровому плечу. — Здесь мусорить больше нечего. Пусть молодежь ящики таскает, а нам пора пыль смыть.

Обратно на Петровку возвращались на служебной «победе», катившей по заснеженному Бульварному кольцу. Город уже сиял тысячами огней: на фасаде Моссовета вспыхнула огромная рубиновая иллюминация в виде герба Союза, из репродукторов на столбах лились бодрые звуки праздничных маршей, а по тротуарам шли нарядные москвичи с бумажными цветами и красными флажками в руках.

Смотря на этот мирный, сияющий предпраздничный праздник сквозь стекло машины, Алексей с особой остротой ощутил, какую страшную, невидимую грязь они только что срезали с тела этого города там, среди угольных куч Каланчевки.

Кабинет майора Крида на третьем этаже главного здания управления встретил их густым, обжитым теплом.

Здесь не было казенной сухости прокурорских покоев Шестаковой или перегруженного архивами склада, как в кабинете у Дронова. В углу за чугунной дверцей мерно потрескивали березовые поленья в массивной круглой голландке, облицованной темно-зелеными изразцами. На широком дубовом столе, лишенном бумажных завалов, стоял массивный телефонный аппарат правительственной вертушки и настольная лампа под тяжелым зеленым абажуром, отбрасывавшая на полированное дерево мягкий, изумрудный круг света.

Крид скинул драповое пальто, оставшись в простом шерстяном свитере домашней вязки, снял кепку, тряхнув гривой седых волос, и подошел к железному сейфу в углу.

— Садись к печке, Алексей, — не оборачиваясь, бросил майор, отпирая тяжелую стальную дверцу глухим щелчком ключа. — Рука как? Не дергает после беготни по шпалам?

— Терпимо, Виктор Иванович, — Платонов с наслаждением опустился в глубокое кожаное кресло у огня, вытянув гудящие ноги. — Швы вроде держат, фельдшерица в Первой градской на совесть затянула.

— Вот и ладно, — Крид достал из сейфа не привычную казенную водку, а пузатый эмалированный чайник с отбитым носиком, берестяной туесок с сушеными травами и литровую стеклянную банку, завязанную сверху пергаментной бумагой и бечевкой. — Хватит с нас сегодня казенного спирта. Чай пить будем.

Великан налил в чайник воды из графина, поставил его прямо на раскаленную чугунную конфорку голландки и зачерпнул из туеска щедрую пригоршню сухих, темных листьев, от которых по кабинету мгновенно поплыл удивительный, густой дух цветущего луга, медуницы и смородинового листа:

— Это иван-чай, Леха. Сам на Вологодчине летом собирал, когда в отпуск к сестре выбирался. Лист ферментированный, в русской печи томленый, с добавлением зверобоя и дикой малины. Никакой заграничный байховый рядом не валялся. Всю хмарь из жил вытягивает, кровь чистит и мысли на место ставит.

Через десять минут вода в чайнике заклокотала. Крид снял посудину за ручку обрывком полотенца, обдал крутым кипятком два тяжелых граненых стакана в мельхиоровых подстаканниках с изображением штурма Зимнего и накрыл чайник стеганой льняной грелкой.

Затем майор пододвинул к Платонову деревянную ложку, перочинным ножом срезал бечевку с банки и снял пергамент.

Внутри колыхалась темно-рубиновая, прозрачная на свет янтарная масса. Крупные, цельные ягоды садовой клубники плавали в густом сиропе, словно застывшие капли заката, и от банки пахнуло таким пронзительным, сладким ароматом настоящего июльского лета, что у Алексея на секунду перехватило дыхание.

— Налетай, опер, — Крид плеснул в стаканы темно-янтарный, почти черного цвета настой, от которого поднимался душистый, смолистый пар. — Варенье тетка из деревни под Егорьевском прислала. Ягода своя, сахарная, на меду вареная по старинному рецепту. Бери прямо ложкой, не стесняйся, не на банкете в посольстве сидишь.

Платонов зачерпнул полную ложку ягод, отправил в рот и запил большим глотком обжигающего травяного чая.

Горячая, терпкая волна с легкой приятной горчинкой омыла пересохшее горло, а следом за ней раскрылась мягкая, душистая сладость лесной ягоды, смывая остатки пороховой гари, горечь вчерашнего никотинового голода и холод пригородных перегонов. В теле разлилась спасительная, невероятная легкость. Мышцы, натянутые как струны последние трое суток, наконец-то расслабились, тяжесть покинула затылок, и сыщик почувствовал, как мирная, спокойная жизнь окончательно возвращается в свои законные берега.

Крид пил не спеша, держа горячий стакан обеими широкими ладонями и глядя на мерцающие в печи угли сквозь приоткрытую чугунную заслонку:

— Хорошо сидим, Алексей. Без протоколов, без чекистских соплей и без стрельбы.

— Варенье изумительное, Виктор Иванович, — искренне отозвался Платонов, щурясь от тепла. — В жизни ничего вкуснее не пробовал.

— Потому что с душой сделано, — негромко усмехнулся начальник убойного, отламывая ложкой ягоду. — В нашем деле, Леха, если душу в сапоги запрятать и только за казенную строчку держаться — через пару лет сам в волка превратишься. Или в такого, как подполковник Бородин, прости господи, у которого вместо сердца формуляр с сургучной печатью. А человеку тепло нужно. Без тепла на этой земле выжить нельзя, особенно после такой войны, какую мы с тобой переломали.

Крид помолчал немного, прислушиваясь к праздничной музыке, доносившейся с улицы сквозь двойные зимние рамы, а затем перевел на напарника свой светлый, проницательный взгляд:

— Завтра на трибуну не лезь. Пусть Дронов с Мальцевым рапорта в горком строчат да ордена делят. Майю проведай в больнице, я велел комендатуре пропуск тебе выписать бессрочный. А потом выспись. Отоспись за все дни. Наш с тобой главный бой, Платонов, еще впереди.

— Знаю, товарищ майор, — Алексей сделал еще один глоток душистого чая и посмотрел на свое отражение в темном оконном стекле, за которым расцветали первые праздничные ракеты над крышами великого города. — Знаю. Но пока чай горячий — мы постоим.

Глава 18

Ноябрьская сырость в подъезде дома в Малом Казенном переулке стояла густая, въедливая, замешанная на запахе пережженного растительного масла, кошачьих следов и прелой дровяной трухи. Праздничный угар Седьмого ноября выветрился из коммуналок за сутки, оставив по себе в коридорах лишь кислый дух вчерашней браги да сиплый храп