Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

криво, одно веко слушалось, другое лишь дёрнулось. Он не понял. Он всё ещё цеплялся за привычное, за то, на чём стоял всю службу: что он офицер Готэя, что за спиной у него отряд и устав, что перед ним пусть и страшная, но всё-таки тварь из руконгайской глуши, с которой при должном терпении можно сторговаться или которую можно перетерпеть.

Сообразить, что торговаться не выйдет, он не успел.

Тяжёлая подошва вошла ему в лицо раньше, чем мысль доехала до конца. Выверенно — ровно с той силой, чтобы сорвать с земли, но не размозжить череп. Кудо опрокинуло навзничь и швырнуло через плетень, вон из посёлка, в темноту. Он пропахал спиной длинную полосу по выгону, перевернулся через голову, проехал ещё пару шагов на лопатках — и замер в борозде, уставившись в чёрное небо.

За плетнём начиналось чистое поле — ни изб, ни живых, голая земля под звёздами. Туда герой его и отправил намеренно: чтобы то, что сейчас будет, осталось на пустом месте, а не среди тех, кто ещё дышит в посёлке.

Он перешагнул поваленные колья и двинулся следом. Не торопясь — спешить было некуда, а посмотреть хотелось.

///

Кудо ворочался в борозде, выхаркивая землю пополам с кровью, и никак не мог продохнуть. А когда сквозь муть до него дошло, что гигант идёт — идёт спокойно, неторопливо, и это спокойствие было страшнее любого крика, любого замаха, — злость подняла его раньше, чем включился рассудок. Он выдрался из борозды на четвереньки, потом на ноги, шатнулся. Занпакто он так и не выпустил — и пальцы сами стиснули рукоять.

— Дави, Тэцугума!

Меч вздулся в руке. Лезвие пошло уродливыми буграми, налилось дурной чугунной тяжестью и раздалось вширь, оборачиваясь короткой гранёной колодой. Не клинок — кувалда, утыканная кривыми шипами, и шипы эти лезли из железа прямо на глазах, нарастая из той силы, что Кудо вгонял в оружие. Следом, толчком, вспухло и давление: рейацу ударило во все стороны, придавило траву к земле, спрессовало воздух так, что его стало слышно. На обычную душу такое легло бы каменной плитой — переломило бы хребет, не дав охнуть.

На героя не легло ничего.

Кудо этого не разглядел. Он выпрямился во весь рост, харкнул под ноги грязью с кровью, и на перекошенном, обгорелом лице проступила старая, годами копившаяся, въевшаяся под кожу обида:

— Двадцатый… — он оскалился разбитым ртом. — Да я по силе давно в лейтенанты гожусь! Давно! Кабы не мой капитан — гнида, что меня с первого дня терпеть не может, — ходил бы уже в лейтенантах! А не сторожил эти богом забытые помойки!

Герой не ответил. Просто держал меч у бедра и ждал — с тем терпеливым, почти ленивым вниманием, с каким смотрят на чужую работу, прежде чем взяться самому.

Кудо принял молчание по-своему. За страх, за оторопь, за то, что приграничный выскочка наконец сообразил, на кого нарвался. И пошёл в атаку.

Колода рубанула воздух — и тот не выдержал: перед самим ударом покатился вал спрессованной силы и выломал дёрн там, куда железо даже не дотянулось. Борозда вспахалась сама собой, комья брызнули в стороны. Герой легко качнулся вбок, пропустил его мимо. На втором замахе ушёл под удар, поднырнул, скользнул в сторону — и не ответил. Третий встретил клинком наискось и свёл вниз; колода с тяжёлым треском ушла в землю по самый верхний шип, выбросив фонтан грязи в человеческий рост, — и на миг показалось, что гиганта тряхнуло, что он едва удержал клинок, едва устоял на ногах.

Кудо это и увидел. Ровно то, что хотел увидеть.

— А-а! — выдохнул он, оскалясь шире, и в горле у него заклокотало что-то вроде смеха. — Вон оно как!

И погнал напролом — так, как гнал всю свою долгую службу: вперёд, в лоб, давя массой и валом силы, не давая твари ни вздохнуть, ни оторваться. Колода ходила всё тяжелее, со свистом, шипы рвали воздух, поле за спиной героя превращалось в перепаханное месиво. Тот пятился. Уходил, скользил, сводил удары в сторону, в землю, ни разу не огрызнувшись в ответ, — и Кудо читал в этом отступлении ровно то, к чему привык за десятки лет: загнал. Дожимает. Ещё чуть-чуть, ещё один удар — и всё.

Один замах прошёл так близко, что вал силы хлестнул мимо щеки и швырнул герою в лицо горсть мокрой глины. Тот мотнул головой, сплюнул землю и не сбился с шага. Кудо взвыл что-то торжествующее — задел, наконец-то задел, достал! — и вложился ещё сильнее, без передышки, без расчёта, как бьют, когда уже чуют близкую кровь и теряют голову. Колода доставала то слева, то сверху, то наотмашь; герой уводил её вскользь — в землю, в пустоту, мимо, — и каждый отбитый, ушедший в никуда удар выгрызал из поля новую яму. А Тэцугума жрала своё: к десятому замаху Кудо уже хватал воздух сквозь зубы со свистом, рубаха на спине взмокла, и новые шипы лезли из железа всё медленнее, всё мельче. Он этого не замечал.

Он гнал противника к старой промоине — туда, где вывороченный водой пласт земли вставал глухой глиняной стеной и деться было уже некуда: ни вбок, ни назад. Тупик. Герой упёрся в него спиной, развёл руки. Открытый. Без выхода.

Вот оно.

Кудо запрокинул колоду над головой — всю, без остатка: весь вал, всю тяжесть, всё, что Тэцугума скопила за этот бой, последнее, на что ещё хватало его выгорающих сил. Удар, что сносит сруб под корень. Он уже знал, что попал, уже видел, как сейчас распластает тварь по глиняной стене, уже набирал в саднящую грудь воздух для торжествующего крика ей в лицо…

Колода пошла вниз.

Герой просто поднял левую руку.

Голую ладонь — навстречу шипастой чугунной туше, навстречу всему накопленному, спрессованному валу. Не клинком. Не уклоном. Не блоком. Просто рукой.

И железо встало.

Встало намертво, в воздухе, прямо в раскрытой ладони, будто кувалду вколотили в гранитную скалу. Вал, что должен был размазать героя по стене, — угас об эту ладонь, не дойдя до кожи и на палец. Шипы замерли. Под ладонью сухо, коротко хрустнуло — ближний нарост лопнул от чудовищного встречного нажима и осыпался вниз ржавой окалиной.

Кудо налёг. Всем телом, всей дурью, всей силой, что ещё держалась в выдыхающейся, оседающей Тэцугуме. Колода не сдвинулась ни на волос. Будто он навалился не на руку, а на гору — на саму землю.

И вот тут — не от слов, а