Страны без солнц - Карл Шрёдер

лицо мужчины; в ее голове проносились возможные варианты ответа. Она могла бы сказать, что Шона — специалист, но тогда они могли бы попросить предъявить ее документы. Она могла бы сказать полуправду, заявив, что Шона — возлюбленная Бруна, но если их это не тронет, они могут запретить посещение и Леали.

— Эта женщина — мой секретарь, — сказала она. — Она здесь, чтобы записать мой разговор с пациентом.

Медбрат хмыкнул.

— Извините. Относительно него приказ довольно строгий. Не допускать никого, кроме военных или членов партии по официальным вопросам. Вы член партии? — спросил он у Шоны.

— Я подала заявление, — сказала та сквозь стиснутые зубы.

— Тогда нет. Проходите, — сказал он Леали. — Палата шесть, не отклоняться, никуда попутно не заходить. У вас пятнадцать минут.

Шона, похоже, готова была удариться в… ну, вариантов тут было много. Леаль взяла ее за руки и заглянула в глаза.

— Я убежусь, все ли с ним в порядке, — сказала она. И пока Леаль шла по длинному коридору без окон к палате номер шесть, она чувствовала, как прожигает ее спину ревнивый взгляд Шоны.

Дверь была затворена; хотя ее покрасили под дерево, на ней виднелись заклепки. Леаль помедлила, потом постучала.

— Войдите, — раздался усталый голос с той стороны.

Брун сидел на единственном в комнате стуле возле единственной кровати, выглядел немного исхудавшим по сравнению с собою обычным, но в остальном — вполне неплохо. Он читал газету, но бросил ее, когда увидел посетительницу и быстро поднялся.

— Леаль Маспет? Как вы сюда попали?

Теперь Леаль почувствовала себя неловко. В конце концов, она едва знала Бруна. Помнит ли он что-нибудь о том, как она позаботилась о нем на яхте? Каких-то признаков этого в его глазах она не увидела, а спросить никак было нельзя.

Она шагнула в комнату.

— Это долгая история. На самом деле это не я пришла повидать вас — это все Шона. Она снаружи. Брун, она сильно беспокоится за вас, она сама не своя с тех пор, как вы улетели…

— Со мной все нормально. — Он резко сел, и что-то звякнуло. Вздрогнув, Леаль увидела, что его правую лодыжку обхватывают стальные кандалы, а цепь от них уползает под кровать. Он поднял газету. — Скажите ей, что со мной все нормально.

— Но почему?..

Он неприятно рассмеялся.

— Я официально псих — или им был еще пару дней назад. Они напичкали меня наркотиками, приковали… — Он попытался сказать что-то еще, но потом покачал головой. Его пальцы начали прорывать бумагу. — Я не могу показаться ей таким.

Леаль, хмурясь, перевела взгляд с него на дверь.

— Но ведь положение изменилось, правда? Теперь они вам верят.

Снова раздался горький смех, на этот раз уже из-за поднятой газеты.

— Им очень этого не хочется, знаете ли.

— Я его видела, — выпалила она. — Оно схватило меня за руки, орало на меня…

— А, — сказал он. Газета мгновенно опустилась.

— Брун… — Она подумала о разрушениях в кампусе и о том, что на деле натворил сам монстр. — Мне нужно знать, что оно вам сказало. Правду, а не то, что вы говорили здешним докторам.

Он отбросил газету.

— Зачем?

— Затем, что… — Мы все в страшной опасности, только я не уверена, что она идет от монстра. — Все становится хуже. Исчезли еще города, Брун. Монстр… сказал вам что-то. Я была там, когда мы нашли вас, Брун, я помню, что вы говорили. Оно поручило вам сообщение, правильно? Что-то такое, услышав которое, вы чуть не сломались?

Он крепко обвил себя руками, качнулся вперед, вперившись в нее убийственным взглядом.

— Даже не желаю…

— Вы пересказали флоту, что в нем было?

Он покачал головой.

— Я повторил им слова, которые слышал. Не…

— Не смысл. — Она кивнула. — Брун, когда оно меня схватило, оно кричало на меня. Чтобы привлечь мое внимание. И когда оно убедилось, что я поняла, оно… оно остановилось. Только то, понимания чего оно от меня добивалось, было совсем не тем, чего оно, как я думала, хочет — дело было не в словах…

Он яростно закивал:

— Оно на самом деле не выражает что-то через слова. Я все думал и думал об этом, и теперь понимаю. Оно обычно не пользуется словами — там, откуда оно приходит через этот разлом в небе. Оно просто бросается в тебя комбинациями слов, пока не получит нужную ему эмоцию.

— Каких эмоций оно хотело, Брун?

— Страха — но не страха перед ним. Отчаяния, но вы должны надеяться, в вас должна сидеть эта цепкая, бешеная надежда, иначе оно не отстанет от вас; вот что оно сделало с остальными.

Она медленно кивнула.

— Вы только что сказали что-то про разлом в небе. О чем это вы?

Он странно посмотрел на нее:

— Откуда оно пришло. Мы выискали, откуда оно пришло. В оболочке мира есть дыра, через нее дует ветер. По ту сторону — сплошная чернота.

Для Леали это и вправду прозвучало бредом, но когда Брун описал это место подробнее, на нее нашло жутковатое чувство сомнения. Он был одновременно слишком конкретен в своем рассказе и слишком субъективен; за годы изучения множества текстов у нее выработался инстинкт, позволяющий отделять исторический факт от вымысла. Этот инстинкт подсказывал Леали, что Брун описывает то, что он в действительности видел.

— Вы заглядывали через этот… проем? Проходили сквозь него?

Он кивнул.

— Именно там мы нашли монстра, а он последовал за нами обратно и загнал нас в царство Дождя.

— Вы рассказали об этом флоту?

Брун рассмеялся:

— Они посмотрели на меня как на безумца. Протоколист с этого места перестал все записывать. — Его улыбка немного поблекла. — Вся ирония в том, что в момент, когда они заставили меня заткнуться, я как раз собирался дать им точные координаты. Мы сняли показания, я их помню…

Она удивленно моргнула.

— Вы можете записать их для меня?

— Конечно.

Она вручила ему ручку и блокнот, которые предназначались как реквизит для Шоны. Пока он писал, она размышляла над его словами. Дыра в оболочке мира выходила бы прямо в вакуум; в конце концов, за пределами Вирги находился космос. Значит, то, что он говорил, в действительности невозможно. Она решила пойти другим путем. Он протянул ей блокнот, но она не взглянула в него, спросив вместо этого:

— А слова? Что сказал тебе монстр?

Он нехотя рассказал ей. Брун не поднимал на нее глаз, и по мере того, как он цитировал слова монстра, голос его становился все глуше, все безжизненнее, так что ко времени, когда она его покинула, он сидел молча, уставившись в