"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

В соответствии с обрядом, когда церемония бракосочетания началась, в потолке открылся большой люк, ибо все должно было происходить под небом. Жених первым вошел внутрь шарираха и при свидетелях, среди которых мне было выделено почетное место, произнес брачные клятвы. Дивалл исполнял функции нотариуса, как бы заверяя искренность и добровольность его слов. Затем в шарирах вошла невеста и произнесла свои клятвы. Ицбах Бернштейн громогласно запретил ее всем остальным мужчинам и разрешил ее мужу, после чего объявил факт бракосочетания состоявшимся и соединил руки новобрачных двойным серебряным кольцом, дабы вовне они вышли как единое целое.

Впоследствии, во время праздничного застолья, я произнес одно из семи сакральных благословений и даже ко всеобщему восторгу спел «Фаду ах’шаррифах»[170]. Таким образом, исполнив все обязанности вестника удачи и получив традиционный подарок от новобрачных, я смог отвлечь Ицбаха Бернштейна от беседы с другими почтенными старцами.

– Мы можем поговорить наедине, мошре?

– Полагаю, что да. Я живу совсем рядом.

Жилище старого дивалла ничем не отличалось от прочих двух-трехэтажных домов с надежными стенами, маленькими окнами и коричневой черепицей. Его передняя часть служила чем-то вроде лавки раритетных изданий, имелся рабочий кабинет, также являвшийся библиотекой.

– Не откажетесь от чая с мятой, или…

– Сегодня меня окружили более чем достаточной заботой и гостеприимством, мошре, спасибо. Дела, дела и еще раз дела. Мне с моей проблемой не к кому больше обратиться, кроме вас.

– Буду рад помочь, если это окажется в моих силах, – кивнул он.

Дивалл уселся на скрипнувший стул, а Себастина по моему знаку достала стопку листов с надписями, оставленными Гелионом Бернштейном в доме скорби.

– Я изучал эти письмена, используя все свои знания и опыт, но ничего не добился. Взгляните.

Стоило материалу попасть в его морщинистые руки, реакция последовала незамедлительно. Старый богослов, ученый, мудрец, учитель и философ тонко вскричал и, схватив бумаги, прижал их к груди, словно родное чадо.

– Не смотрите! Не смотрите! Вам нельзя!

– Спокойствие, мошре, я не смотрю, и моя спутница тоже не смотрит. Хотя я уже все видел, как вы понимаете.

В угоду ему мы оба прикрыли глаза, пока старик, задыхаясь и бормоча, прятал бумаги. Потребовалось некоторое время и стакан воды с каплями «от сердца», чтобы руки Бернштейна прекратили трястись, а взгляд стал более-менее вменяемым.

– Откуда вы взяли эти документы?

– Не могу сказать.

– Как это так – не можете?! Кто вам их дал?!

– Один душевнобольной человек, которого, увы, я потерял.

– Он был самашиитом?

– Да. – Я пока что придерживал информацию о личности автора, старик и так едва держался.

Посеревшее лицо делало его похожим на труп, в глазах плескался с трудом контролируемый ужас.

– Тысячи лет безупречного служения и хранения, тысячи лет веры…

– Мошре, сосредоточьтесь, вы можете рассказать мне, что все это значит?

– Кто еще видел эти документы? – потребовал он, буравя меня взглядом.

– Больше никто, – солгал я, прилагая крошечное усилие Голоса, дабы Бернштейн поверил. Не скажу, что самашииту сильно полегчало. – Вы сможете передать мне содержание этих документов в виде текста?

Старик медлил с ответом, тяжелые думы обуревали его, подталкивая к чему-то мрачному. Я заподозрил худшее и аккуратно перенаправил эмоциональную бурю в иное русло, использовав кроме Голоса еще и звуковой маркер:

– Подумайте о детях, мошре, велика вероятность, что именно вашими знаниями они будут спасены.

Только что он был готов учинить какую-нибудь каверзу в духе избыточного религиозного рвения, но вот старым сердцем завладели мысли об утраченных чадах, и сострадание потеснило темную решимость. Осталось нанести последний удар.

– Знаете, мошре, я ведь не просил об этом, не искал встречи с чужим сокровенным. Оно само нашло меня. И хотя я чужак, цакх бенту криф Миер, а цакх имхет бенту[171]. Нам неведомо, чего он хочет, но мы можем предполагать. Возможно, так он указывает вам пути. Безумец, оставивший мне сии документы, владел информацией о вашей пропаже, но был слишком болен, чтобы говорить внятно.

И этого хватило.

– Когда… когда вам нужен перевод?

– Он был нужен мне еще много дней назад.

По пути из одного гетто в другое я размышлял о том, как же безумно закручивалась спираль судьбы, дабы затруднить мое продвижение в расследовании. Не то чтобы я считал себя центром вселенной, однако порой чувство, что все намеренно обращается против тебя, просто-напросто не отпускало.

Как и его отец, Гелион Бернштейн мог стать диваллом и занять почетнейшее место в обществе самашиитов. Его готовили к этой роли сызмальства, обучая философии, религиозной юриспруденции, толкованию священных текстов, а также древним мистическим практикам. Самой же сакральной частью обучения было приобщение к идевашэму – языку Бога, на котором было написано Первозаконие. На протяжении эпох чужаков не допускали к этому сокровищу самашиитов, само изображение божественной письменности являлось тайной, доступной лишь избранным. Оставалось диву даваться, каких трудов и ухищрений стоило этим людям так долго и так умело защищать ее.

Однако Гелион Бернштейн стал одним из немногих самашиитов, которые откололись от своего народа, и вместо уготованной отцом судьбы, образа жизни, мировоззрения сын избрал иной путь – традиционную науку. Его гений был замечен королем, что позволило Гелиону обучаться у лучших ученых мира. Вернувшись домой, он неплохо поработал на благо Арбализеи, а потом его судьба сложилась так, как сложилась.

Сидя во мраке своей камеры, одержимый Драконом Времени, измученный великой довлеющей волей, Бернштейн собственной кровью исписывал стены на языке богов. Не знаю, пытался ли одержимый использовать его как шифр, обращался ли к идевашэму как к единственному стабильному воспоминанию из прошлого, или это личность бога сливалась с его сознанием, заставляя думать на языке бессмертных. Я даже не был уверен, что он пытался оставить послание, а не бредил, хотя аргумент юного Эзмерока меня задел.

Пытаясь взломать «шифр», я замечал в его символах что-то эфемерно знакомое. Вскоре я осознал, что отдельные значки отдаленно напоминали ишид-самаш – самашиитскую письменность. Наконец я решил испытать удачу и пришел к отцу автора. Ицбах Бернштейн обязался закончить перевод за несколько дней в обмен на клятву сохранить тайну идевашэма, языка, в существовании коего многие сомневались.

Солнце красило небеса Арбализеи в багровый и пурпурный цвета раннего вечера, когда «Гаррираз» остановился посреди одной из множества узких улочек Островного королевства. Дом ничем не выделялся среди прочих, такой же грязный, кривоватый, обросший надстройками, как старое дерево грибами-паразитами. Внутри оказалось множество вооруженных ларийцев, которые будто каждую минуту готовились к обороне. Атмосфера потрескивала от напряжения.

Ром ждал на месте и лично провел нас вглубь дома. Ганзеко эл’Травиа поселили в почти пустой комнате с минимумом мебели. Гордость не позволяла ему