Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

Что именно я там увижу, я уж спрашивать не стал, а просто вертел головой по сторонам, но ничего интересного там не усмотрел. Потолок тут был такой же, как и в моей камере, грубо вырубленный из цельного гранитного массива. Этот зал закончился гермозатвором — здоровенной такой стальной плитой, закрывающей вход в следующее помещение.

Антон поколдовал чего-то с пультом по правой стороне затвора, после чего он начал отодвигаться влево со страшным скрежетом.

— А вот и рабочая зона, — жестом пригласил меня проходить он, — ничего тебе эта штука не напоминает?

И я увидел точно такую же бочку с кривым загибом на конце, которая стояла в нашем бункере в ИПП имени Академии наук СССР… а рядом с этой бочкой в белом халате и с самым задумчивым выражением лица стоял товарищ Горлумд, психиатр и человек.

— Генрих Готлибович, доброе утро, — не удержался и поприветствовал его я.

— Привет, Петя, — рассеянно кивнул он мне, как будто мы только вчера виделись, а не через полгода встретились где-то глубоко под землей и на другом краю света, — только сейчас ночь на дворе, утро еще не скоро.

— Пообщайтесь немного, — предложил нам следователь, — а потом я подключу еще пару сотрудников.

И он исчез в обратном направлении, закрыв за собой гермозатвор.

— Как здоровье, Генрих Готлибович? — так вежливо начал разговор я.

— Это довольно странно, — ответил он, — спрашивать у врача про здоровье, но так и быть, отвечу — не дождешься. И можешь звать меня просто Генрих.

— Это хорошо, это хорошо, — пробормотал я, — а вот работа здесь, а не в Нижнереченске — это повышение или понижение?

— Хм… — чуть не поперхнулся он, — как-то я об этом не задумывался… но если судить по зарплате, то явное повышение. Раза в два почти.

— Понятно, северная надбавка, секретность, вредность, — пробормотал я и тут же задал новый вопрос. — Значит эту штуку из нашего бункера решили масштабировать вот таким образом?

— Ты все правильно понимаешь, — усмехнулся он, — всего четыре такие бочки изготовили, в ИППАНе первая, здесь вторая, а где еще две, извини, не скажу — не твой уровень компетенции.

— Окей, — вздохнул я, — давайте не будем исходить из своих уровней компетенции и поговорим о том, о чем можно говорить.

— Кофе будешь? — неожиданно предложил он.

— Нальете — буду,- стереотипно ответил я. — А еще кто тут трудится из нашего ИПП?

— Скоро сам все увидишь, — пообещал он, одновременно подводя меня к столику где-то в углу этого обширного помещения.

— О, КАМАК, — обрадовался я, узрев знакомую электронику, — а в нем АЦП, два ЦАПа, таймер какой-то и… это микрокомпьютер, если не ошибаюсь?

— Самый он, — подтвердил Готлибович, — тебе сколько сахара?

— Совсем не надо, — отказался я, — сахар это белая смерть.

— Тоже верно, — согласился он, усаживаясь на колченогий стул и приглашая меня, — а КАМАК здесь ровно тот же, что и в Нижнереченске. Есть в нашем изменчивом мире постоянные вещи, что не может не радовать.

— Это ж ведь буржуйская разработка, — продолжил тему я, отхлебнув горячего и ароматного кофе, — института ЦЕРН в Швейцарии, если не ошибаюсь. Как же ее допустили до военных исследований?

— Конкретно этот крейт и модули в нем сделаны в Новосибирске, так что тут все чисто, — отмел он мои подозрения. — Но давай уже о деле поговорим.

— Я не против — начинайте, — предложил ему я, и он начал.

— Насчет тонкой физики материи я тебя грузить уж не буду — все равно не поймешь, не твой профиль.

— Как скажете, Генрих, — пробормотал я, допивая чашку с кофе.

— Перейдем сразу к выводам… 15 сентября прошлого года в результате рядового эксперимента по взаимодействию СВЧ-излучения сверхвысокой мощности и рассеянной плазмы… очень рассеянной, десять в минус десятой степени паскалей… произошло некое отклонение от заданного хода процесса эксперимента, в результате которого… — и тут он сделал паузу, а я ее заполнил:

— В результате которого Балашовых стало две штуки, так?

— Если грубо, то да, — согласился он. — Бункеры и бочки тоже удвоились в количестве.

— А другие сотрудники? — поинтересовался я, — они тоже раздвоились?

— А вот тут стоп — со всеми остальными работниками, находившимися в тот момент в бункере и прилегающих помещениях, ровным счетом ничего не случилось.

— Очень интересно, — ответил я, — и чем же таким выделился именно я, что меня выбрали для раздвоения?

— На этот вопрос мы ответа пока не получили…

— Хорошо… — задумался я, — тогда сразу перейдем, может, к камчатским делам? Мне тут второй Балашов кратенько пересказал историю с корейским Боингом… что там на самом-то деле случилось, расскажете?

— Конечно, — вздохнул Горлумд, — теперь тебе это надо будет узнать… только твое альтер эго позовем — ему это тоже интересно будет.

И он нажал на кнопочку, которая была вделана в пульт, висевший тут рядом на стенке… был он весь перемотан синей изолентой и треснут во многих местах, но свои функции выполнял исправно. Гермозатвор задрожал и с лязгом начал отползать в сторону, а из-за него появился второй я в легкомысленной гавайской рубашке и шортах.

— Здорово, брателло, — подал он мне руку, а затем обратился к Горлумду, — и вам тоже не хворать.

— Садись, дорогой, — предложил ему он, — и послушай, что там случилось с корейским Боингом-007.

— Номер, как у Джеймса Бонда, — вырвалось у меня помимо моей воли.

— Да, похоже,- согласился Горлумд, — итак, в ночь с 1 на 2 сентября текущего года Боинг корейской авиакомпании КАЛ вылетел из Анкориджа по направлению в Сеул, это вы и так наверно все знаете.

— Знаем, конечно, — сказал я-2, — давайте сразу к сути дела. Что село на Камчатке и куда оно потом делось?

— Все просто, Петя, — ответил Горлумд, — как батон из нашего хлебного магазина…

— Батон простой за 13 копеек имеете ввиду? — уточнил я-первый.

— Ага, его самого, — подтвердил он, — во время пролета этого рейса с номером 007 вблизи Петропавловска у нас на этом вот заглубленном филиале ИППАНа