Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

даже если обзывается обидными словами. И вообще от некоторых людей обидные слова вовсе не обидны, а от некоторых необидные очень обидны. Она еще взглянула на соперницу, которая стояла на своей половине корта, готовая принять мяч. Значит Миледи?

Она подбрасывает мяч мысленно желая ему хорошего полета и отличного возращения. Рука описывает дугу… удар! Желтая молния сверкает в воздухе, и Лиля искренне расстраивается, увидев что Миледи дернулась к мячу но не успела, ее ракетка рассекла воздух.

— Пятнадцать — ноль! — объявил судья.

Тишина. Потом — одинокий свист с трибуны, свистит Арина, заложив два пальца в рот, Витька вытаскивает у нее пальцы из рта, что-то ей выговаривает. Наверняка что-то в духе «советские спортсмены не свистят с трибун». Лиле становится смешно.

— Подача у Бергштейн! — говорит судья, справившись с первым замешательством. Лиле же становится жаль Миледи, у нее такой вид… потерянный. Она кивает сама себе — значит переоценила она ее, надо будет подать ей под правую руку чтобы она не бегала по корту.

Лиля подбросила мяч, прицелилась — и подала мягко, аккуратно, прямо под правую руку Миледи. Чтобы той было удобно принять. Чтобы игра началась по-настоящему.

Ковалёва приняла — уверенно, глубоко, в угол.

Отлично. Она побежала к мячу, ноги сами несли её через корт, красная пыль взлетала из-под кроссовок. Успела, дотянулась, отбила — не сильно, по центру, чтобы Миледи не пришлось далеко бегать.

Ковалёва ударила в другой угол. Сильнее, резче.

Лиля рванулась влево. Тело пело от движения — мышцы, суставы, связки, всё работало слаженно, как хорошо настроенный инструмент. Как на волейболе, когда принимаешь сложную подачу и точно знаешь, куда полетит мяч.

Она отбила — снова мягко, снова удобно.

Ковалёва нахмурилась. Ударила ещё сильнее, ещё глубже.

Лиля достала и этот мяч. И следующий. И следующий за ним.

Пять ударов. Семь. Десять.

Розыгрыш продолжался, и Лиля чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое, светлое. Это было похоже на танец — только вместо музыки был стук мяча о грунт, вместо партнёра — Миледи на той стороне сетки, вместо зрителей… ну, зрители были, но Лиля о них забыла.

Мячик летал над сеткой — туда-сюда, туда-сюда — жёлтая комета на фоне голубого неба. Лиля провожала его взглядом и радовалась каждому удару. Даже когда приходилось бежать в угол, даже когда нога скользила по грунту, даже когда ракетка едва успевала к мячу — всё равно радовалась. На ее лице играла улыбка.

Двенадцать ударов. Пятнадцать. Восемнадцать.

На трибунах стихли разговоры. Кто-то привстал, чтобы лучше видеть. Нина Волкова перестала писать и смотрела на корт, забыв про блокнот. Илзе Янсоне медленно опустила сигарету, не донеся до губ.

Ковалёва била всё сильнее, всё злее. В её ударах появилось что-то личное, отчаянное. Она пыталась закончить розыгрыш — и не могла. Каждый её убойный удар возвращался. Каждая атака разбивалась о странную улыбающуюся девчонку, которая бегала по корту так, будто это самое весёлое занятие в мире.

Двадцать ударов. Двадцать два. Двадцать пять.

Лиля поймала себя на том, что напевает — тихо, про себя, почти беззвучно. Что-то из «Бременских музыкантов», кажется. «Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету…»

Мячик летел к ней — низко, быстро, с неприятным вращением. Она присела, подставила ракетку, подняла его свечой. Высоко, медленно, красиво. Как воздушный шарик на ниточке.

Ковалёва отступила назад, примерилась, ударила смэшем — со всей силы, сверху вниз.

Лиля видела, куда полетит мяч. Просто видела — как будто траектория была нарисована в воздухе светящейся линией. Она сделала шаг вправо, присела, подставила ракетку…

Мяч отскочил от струн и полетел обратно через сетку. Медленно, лениво, издевательски.

Ковалёва рванулась вперёд — и не успела. Мяч упал в полуметре от сетки, подпрыгнул и покатился по грунту.

— Тридцать — ноль! — объявил судья. В его голосе слышалось что-то похожее на удивление.

Лиля выпрямилась, отряхнула колени от красной пыли. Посмотрела на Миледи.

Та стояла у сетки, тяжело дыша. Лицо красное, на лбу — капли пота.

— Тяжело? — спросила у нее Лиля сочувственно: — у тебя левая коленка травмирована, я же вижу. Стараюсь тебе под правую руку подавать, чтобы ты не бегала, но это трудно. Давай еще разок?

Ковалёва не ответила. Только сильнее сжала ракетку и пошла на позицию для приёма.

На трибуне Виктор наклонился к Арине.

— Двадцать девять ударов, — сказал он тихо. — Я считал.

— И что?

— Это много. Очень много для одного розыгрыша.

— Она могла закончить раньше, — Арина нахмурилась. — Я видела минимум три момента, когда могла пробить навылет. Почему не пробила?

Виктор помолчал.

— Ты и половины не видишь, — сказал он наконец: — наша Лилька ей специально под правую руку в центр отбивает, даже когда та ее по площадке гоняет. Я и подумать не мог… — он качает головой: — вот кто у нас талант.

— Погоди-ка… — хмурится Арина: — получается, что эту высокомерную фифу «третью в посеве», фаворитку турнира… Лилька с ней играет как со школьницей? Щадит ее?

— Что-то вроде того… — Виктор потёр переносицу. — Это ж Лилька. Ей просто весело играть. В этом ее сила… и в это же ее слабость.

— Какая тут к черту слабость? — удивляется Арина: — Лилька крута… блин, — она расстраивается: — а я ее догнать хотела. У меня никогда не получится, да, Виктор Борисович? Где бы стрихнину достать, ей в кофе насыпать?

— Теперь ты понимаешь Сальери. — кивает Виктор: — как бы ты не пыжился, но некоторые люди выиграли в генетической лотерее и их не догнать даже если из кожи вон лезть. Хотя тебе-то куда жаловаться, ты у нас «Гений поколения».

— В волейболе! А