В преддверии Перестройки - Алекс Русских

давал согласия на публикацию в обход нашей страны. Все сделано было законным путем, через ВААП. Я так понял, что и МИД подключился, Минфин, Министерство образования. И, в конце концов, мне это самому выгодно. Вы вот говорите, на четырнадцать языков роман уже перевели. Я думаю, что в немалой степени на это повлияло то, что книгу издали в Штатах.

— Такой еще вопрос, Александр Глебович. Вы упоминали, что вас задержали полицейские в Колорадо. Почему вы не потребовали встречи с советским консулом? Вас должны были ознакомить с требованиями по нахождению наших граждан в капиталистических странах, там есть четкое правило по действию в таких ситуациях.

Я ждал, я ждал этого вопроса.

— Ознакомили. Но в данном случае идти на конфронтацию не имело смысла. И меня не задержали, а попросили объяснить, что именно я писал в самолете и почему делал это на русском. Если бы я потребовал консула и молчал, то не исключено, что мне пришлось бы торчать сутки, а то и больше в камере. И еще вопрос, вернули бы мне рукопись и пленки? А так я объяснил, что журналист, после чего мне вернули тетрадь и уже через 20 минут я отправился по своим делам. Смысл было устраивать дипломатический скандал на ровном месте? Другое дело, если бы я понял, что меня пытаются спровоцировать или начали бы задавать не относящиеся к делу вопросы. В этом случае, естественно, я бы требовал нашего консула.

— Я могу вас понять, но ведь в следующий раз вам могут не дать выезд из-за этой истории.

О, может, я ошибаюсь, но кажется, мне завуалировано продемонстрировали угрозу. Ну-ну, тут осталось-то всего пара лет и особых проблем с выездом не станет.

— А я и не напрашивался за границу. Я вообще не планировал ехать за рубеж, — демонстративно пожал плечами, — И не собираюсь, по крайней мере, пока. Так что особого горя испытывать не буду.

Майор негромко рассмеялся.

— Так-таки и не будете? — спросил с прищуром, ну чисто добрый дедушка Ленин в Горках, принимающий на Новый Год окрестную ребятню.

Я руками развел.

— Предлагали ли вам остаться в США? — майор остро глянул на меня, мгновенно сменив выражение лица.

— Было дело, еще на базе в Анкоридже. Там два типа меня с полчаса охмуряли, очаровывая грядущими перспективами.

— И что вы им ответили? — как-то очень быстро задал вопрос собеседник.

— То, что не собираюсь предавать родину, разумеется. Здесь у меня родные, друзья, девушка любимая, наконец. Бросить это все? Хотя они бы не особо поняли этот момент. Пришлось разговаривать на понятном американцам языке, — я прервался, чтобы выпить воды из стакана.

— Что вы имеете ввиду под родным языком?

— Свел разговор к деньгам. В СССР я учусь в институте бесплатно, еще и стипендию получаю, небольшую, но прокормиться можно. Опять же и жилье предоставляется тоже даром. А там хочешь учиться — плати деньги. Нет денег — бери кредит и отдавать потом лет десять, а то и больше. Я усомнился, что они мне бесплатно оплатят полный курс колледжа и жилье дадут. Ну, в общем, отстали, — объяснил я ситуацию, — Ну, и, думаю, что не особо я им интересен был на самом деле. Я же не какой-нибудь Солженицын. Не диссидент и лить грязь на СССР не собираюсь.

— Я вас понял. А не знаете, велись ли подобные разговоры с другими людьми из числа пассажиров или экипажа?

— Нет, ничего такого мне неизвестно. Видите ли, я в основном работал, или у себя в комнате или в библиотеке изучал литературу. Понимаете, мы в казарме как в тюрьме были. Выйти свободно нельзя, постоянно один круг лиц, разговоры одни и те же. Смысл накручивать себя? А так я просто отгородился от реальности, чтобы не мотать себе нервы.

— В библиотеку вы один ходили? — продолжил задавать вопросы неутомимый майор.

— Пару раз или больше брал с собой кого-нибудь, но желающие быстро закончились, — я плечами пожал, — Народ совсем расслабился. В основном люди телевизор смотрели, да по кроватям валялись.

— А вот другие пассажиры пишут, что вы специально никого не приглашали, — мой визави придвинул к себе папочку, вчитался:

— Вот: 'Почти каждый день уходил один на час или на более длительное время, возвращался с различными книгами. С товарищами почти не разговаривал, отказывался переводить телевидение.

— Ну, так сами никто не хотел идти. Обсасывать одно и то же по десятому разу — увольте, лучше я материалы почитаю или напишу что-нибудь. А переводы — в столовой и при разговоре с американцами переводил, а служить суфлерам бабам при просмотре бесконечных тупых сериалов, увольте. И так навстречу пошел, один фильм на выбор им каждый день дублировал на русский. Но не по десять же! — я, не скрывая раздражения, опять наполнил стакан из графина, выпил воду, со стуком поставил посуду на место, — Кстати, позвольте вопрос. Вернули хоть наших? А то мне ничего не говорили, хотел навестить, так не пустили на базу и позвать наших отказались.

— Все уже дома, не беспокойтесь, но продолжим…

Нет, ну имей же совесть!

— Вениамин Сергеевич, — перебил я майора, — Я все понимаю и готов отвечать на ваши вопросы сколько угодно, но ладно я нормально не спал, для вас это, наверное, даже хорошо. Но я ведь и не завтракал и вчера толком не ел нормально. А по времени уже обед заканчивается. Неужели это в порядке вещей на Лубянке — морить голодом людей?

Несколько нагловато, конечно, но у меня уже действительно кишка за кишкой с дубинкой гоняется, еще чуть-чуть и живот такие рулады начнет издавать, что закачаешься.

Думал, майор обидится, да не тут-то было. На обед меня он, правда, не отпустил, зато предложил чаю с бутербродами. А я не стал отказываться. Но, пока товарищ офицер электрочайник ставил, расспросы он не прекращал. Чай, кстати, свежий заварил. Мне стало интересно, где он бутерброды возьмет, в столе, что ли колбасу и хлеб хранит? Но нет, хозяин кабинета открыл сейф и достал оттуда большую тарелку с уже готовыми сэндвичами с сыром и колбасой. Какой многофункциональный предмет обстановки прямо.

Стесняться я не стал, смел половину тарелки. Нет, ну я правда голодный, а организм у меня молодой, растущий, впрочем, я потом извинился, что объел, получив заверения, что ничего страшного.

Расспросами меня мучили практически до шести часов. Все, буквально все подняли, до мельчайших подробностей. Особенно много вопросов вызвал конфликт с Громиным. Но ничего, вроде отбился.

— Александр Глебович, — под конец беседы обратился ко мне собеседник, — Вы ведь в «России» остановились?