Оттепель - Роман Смирнов

— Двадцать.

Артподготовка оборвалась. Не стихла — оборвалась, как обрывается звук, когда выдёргивают провод, и в наступившей тишине, которая не была тишиной, Дроздов набрал воздуха и крикнул то, что кричат, и голос его, охрипший от пыли и от ночи без сна, разнёсся по траншее не как команда, а как звук, после которого тело делает то, к чему готовилось.

Рота поднялась.

Сто сорок два человека перелезли через бруствер и побежали. Не в линию — отделениями, перебежками: двадцать метров бегом, упал, откатился, двадцать метров бегом. Так учил Дроздов, так было в уставе, так было правильно, но устав был написан для ровного поля, а поле было не ровное: воронки, комья земли, горящая трава, и дым от травы полз по степи низко, по колено, и в этом дыму ноги видели землю, а голова видела небо, и между ними был метр слепого пространства, в котором можно было споткнуться, упасть, сломать ногу в воронке и остаться лежать.

Первый пулемёт заработал на двухсотом метре. Дроздов услышал его по звуку: сухой, частый, рваный, MG-34, тысяча двести выстрелов в минуту, но немцы стреляли короткими очередями, по три-четыре патрона, и каждая очередь ложилась точнее предыдущей. Пулемёт бил с левого фланга, из-под бетонного козырька, и козырёк артподготовка не тронула. Дроздов упал. Земля ударила его в грудь, и он перекатился в воронку, свежую, горячую, с запахом тротила, от которого щипало глаза и першило в горле.

— Маслов! Пулемёт на десять!

Маслов, пулемётчик, третий взвод, — лежал в тридцати метрах правее, за комом вывороченной земли, и тащил «Максим» за станину, и «Максим» был тяжёлый, и тащить его по воронкам было как тащить якорь по песку. Маслов услышал — или не услышал, но увидел, куда показывает рука Дроздова, — и развернул ствол, и дал длинную, на полленты, по козырьку, и бетонная пыль взлетела, и немецкий пулемёт замолк на три секунды. Тридцать метров.

Рота рванулась. Тридцать метров, упал, тридцать, упал. Второй пулемёт открыл огонь с правого фланга. Потом третий, из центра, прямо в лоб, и этот был хуже всех, потому что бил вдоль, по направлению бега, и каждая очередь прошивала колонну насквозь, и кто-то впереди Дроздова споткнулся и упал не так, как падают, когда ложатся, а так, как падают, когда попадают, и Дроздов перепрыгнул через него и не посмотрел, потому что смотреть назад в атаке — терять секунды, а секунды — жизни.

Четыреста метров. Половина. Дым гуще, горящая трава хлестала по сапогам, и жар от неё шёл снизу, от земли, как из печи, и бежать по горящей степи было как бежать по сковороде, и ноги чувствовали жар через подошвы, и подошвы были кирзовые, и кирза горела плохо, но горела. Чебыкин бежал рядом, чуть впереди, и его спина в выгоревшей гимнастёрке мелькала в дыму то ближе, то дальше, и спина эта была ориентиром, потому что Чебыкин бежал правильно: зигзагом, низко, автомат прижат к животу, и ни одна пуля в него пока не попала, и это было не мастерство и не везение, а то и другое, намешанное в пропорции, которую никто не мог бы назвать.

На пятисотом метре рота легла. Не по команде — все одновременно, как ложится стая, когда над ней проходит ястреб. Третий пулемёт бил непрерывно, и звук его был другой: не очереди, а сплошная строчка, лента без пауз, и это значило, что у пулемётчика второй номер подаёт ленту, и ствол свежий, и заткнуть его можно только миномётом или гранатой, но миномёты позади, в траншее, и на пятистах метрах стрелять неудобно: слишком близко, мины лягут с перелётом.

— Чебыкин! Гранатой!

Чебыкин кивнул. Достал РГД из подсумка, выдернул кольцо зубами, привычка, за которую Дроздов ругал его каждый раз и от которой Чебыкин каждый раз не отказывался. Поднялся на колено. Рука пошла назад, потом вперёд, длинное, с оттяжкой, движение, и граната ушла по дуге, высоко, выше дыма, и упала тремя метрами правее козырька, и взрыв был негромкий, сухой, как хлопок в ладоши, и осколки звякнули по бетону, и пулемёт замолк, и Чебыкин упал обратно, и Дроздов увидел, что левый рукав его гимнастёрки тёмный, и тёмное растекается, но Чебыкин на рукав не смотрел, а смотрел на козырёк, и козырёк молчал.

— Вперёд!

Рота поднялась снова. Триста метров. Двести. Сто. Немецкая траншея была уже видна, не в бинокль, а глазами: развороченный бруствер, обломки досок, земля, перемешанная с чем-то, что было когда-то мешками с песком. Артподготовка сделала своё дело: первая линия была разбита, но не убита, и из-под обломков уже поднимались фигуры в серо-зелёном, и фигуры стреляли, и стреляли неточно: двадцать минут под обстрелом контузят, и контуженый стреляет как пьяный, но и пьяный попадает, если цель бежит прямо на него.

Дроздов прыгнул в траншею. Не спрыгнул — прыгнул, через бруствер, как прыгают в воду, не зная глубины, и глубина оказалась полтора метра, и он приземлился на что-то мягкое, и мягкое застонало, и Дроздов откатился в сторону и увидел немца: молодой, без каски, кровь на лице, руки пустые. Контуженый. Дроздов ударил его прикладом, не целясь, в плечо, в шею, туда, куда пришлось, — и немец обмяк, и Дроздов перешагнул через него и побежал по траншее влево, к повороту, за которым мог быть кто угодно: пустота, труп, пулемёт.

За поворотом были двое. Один лежал лицом вниз, неподвижно. Другой стоял на коленях и держал винтовку, но держал её неправильно — за ствол, как палку, — и когда Дроздов появился из-за поворота, немец посмотрел на него, и в глазах его не было ни ненависти, ни страха, а было то выражение, которое Дроздов видел у людей, ещё не понявших, что происходит, потому что двадцать минут обстрела выбили из него всё, кроме рефлекса держаться за что-нибудь, и он держался за винтовку, как держатся за перила.

Дроздов выстрелил. Одиночным, в корпус, с трёх метров. Немец опрокинулся, и винтовка выпала, и звук, с которым она упала на доски настила, был громче выстрела.

Рота заливалась в траншею. Крики, выстрелы, стук прикладов, звон металла о металл. Ближний бой в траншее не перестрелка, а давка вооружённых людей в узком пространстве, где нельзя промахнуться, но и нельзя отступить, и побеждает тот, кого больше, или тот, кто злее, и злость в июле сорок второго года, после тринадцати месяцев