Оттепель - Роман Смирнов

можно штамповать сотнями тысяч и раздать каждому пехотинцу. Волков не помнил дату с точностью до месяца, но помнил, что «Фаустпатрон» появился в сорок третьем, и помнил, что в конце войны он стал проблемой: горели танки, горели «тридцатьчетвёрки», которые считались неуязвимыми, горели от мальчишек из фольксштурма, стрелявших из-за угла.

— Кумулятивный принцип, — сказал Сталин. — Его нельзя привязывать только к трубе.

Устинов поднял глаза от блокнота.

— Что вы имеете в виду?

— Кумулятивный снаряд для сорокапятки. Для полкового миномёта. Ручная граната с кумулятивной воронкой. Авиабомба. Что угодно, что стреляет или летит, может нести медный конус и направленный взрыв. Если мы будем ждать, пока заводы наштампуют достаточно труб, а немцы за это время поставят кумулятив на всё, что у них есть, — мы проиграем гонку с собственным изобретением. Нужна программа. Не одно изделие, а линейка. Труба — для пехоты. Снаряд — для артиллерии. Бомба — для авиации. Общий принцип, разные носители.

Устинов записывал быстро, мелким почерком, сокращая слова до двух-трёх букв, привычка наркомовских совещаний, где говорят быстрее, чем пишут.

— Когда будут результаты? — спросил Сталин.

— Кумулятивный снаряд для сорокапятки — быстрее всего. Ствол есть, баллистика известна, нужно только переделать головную часть. Два месяца на опытную партию, если дадите приоритет на медь.

— Дам. Что ещё?

— Для миномёта — сложнее. Мина летит по навесной, кумулятив требует прямого попадания в крышу башни. Точность миномёта не та. Но если рассматривать кумулятивно-осколочный, с увеличенным заброневым действием по полевым укреплениям, — тогда да, три-четыре месяца.

— Делайте оба. Доклад через месяц.

Из Софрино поехали в Химки. Сорок минут по Дмитровскому шоссе, через Долгопрудный, мимо канала, в котором стояла вода, зеленоватая, неподвижная, с отражением облаков. Митрохин вёл ровно. Устинов остался в Софрино, у него были дела с Рябцевым, программа следующего выпуска. Сталин ехал один, если не считать охраны во второй машине.

Завод в Химках делал авиационные моторы, и Сталин бывал здесь дважды до войны, и помнил цеха, длинные, светлые, с верхними фонарями, в которых стояли станки рядами, и люди в халатах ходили между ними с тем сосредоточенным видом, который бывает у людей, чья работа измеряется микронами. Сейчас завод работал в три смены, и даже утром, в девять часов, во дворе стояли грузовики, и из литейного цеха тянуло жаром, и запах был тот же, что и на любом заводе страны: горячий металл, масло, пот.

Цех номер четыре стоял в дальнем углу заводской территории, за отдельным забором, с отдельной проходной, с часовым, которому Сталин показал удостоверение, хотя часовой узнал его в лицо и вытянулся так, что, казалось, стал на десять сантиметров выше. За забором двор, чистый, подметённый, с двумя одноэтажными корпусами, соединёнными крытым переходом. Над дверью первого корпуса ни таблички, ни номера. На двери замок, который открыл человек, вышедший навстречу: немолодой, лет пятидесяти, в синем халате, с руками, испачканными графитовой смазкой, и с лицом мастера, который привык к тому, что его работу оценивают не начальники, а изделие: полетело или не полетело.

— Товарищ Сталин, старший инженер Чистяков, — представился он, не вытянувшись, не побледнев, ровным голосом. — Сергей Павлович на стенде, испытывает четвёртый двигатель. Просил передать, что вернётся к полудню. Если хотите — покажу.

— Показывайте.

Чистяков открыл дверь, и они вошли в цех, и цех этот не был похож ни на один цех, в котором Сталин бывал прежде. Он был тих. В обычном цехе гул, стук, лязг, голоса; здесь было тихо, как в мастерской часовщика, и в тишине этой работали люди, одиннадцать человек, которых Сталин пересчитал взглядом, не задумываясь, потому что привычка считать людей была одной из тех привычек, которые тело Сталина приобрело задолго до Волкова. Одиннадцать человек в синих халатах, каждый у своего верстака, и на каждом верстаке лежало что-то, в чём непосвящённый не узнал бы ничего, а Волков узнал бы многое, потому что он знал, что такое крылатая ракета, хотя и не знал, как она устроена изнутри.

Изделие стояло на деревянных козлах посередине цеха. Пять метров сорок в длину, фюзеляж сигарообразный, клёпаный, из алюминиевых листов, скреплённых заклёпками так часто, что поверхность казалась рябой. Крылья короткие, скошенные назад, размах около трёх метров, каждое крыло крепилось к фюзеляжу четырьмя болтами. Хвост крестовидный, с рулями высоты и направления, соединёнными тягами с автопилотом, который стоял в носовой части, за боеголовкой, и представлял собой коробку размером с чемодан, набитую гироскопами, пружинами и проводами. Рядом, на вторых козлах, стояло второе изделие, со снятыми панелями, и нутро его было обнажено: баки, трубки, камера сгорания, сопло.

— Это третье, — сказал Чистяков, показывая на целое. — Собрано, проходит проверку. Полетит через неделю.

— А это?

— Учебное. Сергей Павлович распорядился. Чтобы механики на пусковой площадке знали изделие руками, не по инструкции. Инструкцию забудешь, руки — не забудешь.

Сталин подошёл к учебному изделию. Посмотрел на камеру сгорания двигателя, стальной цилиндр размером с ведро, с соплом, сужающимся к выходу, и с форсунками внутри, через которые подавались керосин и азотная кислота. На стенках камеры следы, тёмные, с металлическим блеском: следы прогара, и следы жаропрочного покрытия, нанесённого вручную, кисточкой. Покрытие было неровное, с наплывами, и в этих наплывах была рука Глушко — та самая, в ожогах от кислоты, которая наносила состав, и проверяла толщину ногтем, и наносила ещё, пока не решала, что хватит. Каждая камера индивидуальная, и каждый двигатель собран так, что заменить одну деталь на деталь из другого нельзя: посадки ручные, зазоры подогнаны по месту.

— Сколько двигателей в месяц? — спросил Сталин.

Чистяков ответил не сразу. Пауза была короткая, но привычная, видно, что вопрос задавали не раз, и ответ каждый раз одинаковый, и каждый раз он не нравится тому, кто спрашивает.

— Два. Стенд занимает трое суток на прогон. Прогорание — один из четырёх-пяти. Валентин Петрович переделывает, это ещё неделя. Покрытие — ручная работа. Корпус мы собираем за неделю, крылья — за три дня, автопилот Бауманка даёт по одному в десять дней. Но двигатель — два в месяц.

Два в месяц. Сталин прошёл вдоль стапелей. Третье изделие собрано, проходит проверку перед отправкой. Четвёртое: корпус готов, крылья навешены, ждёт двигателя, того самого, который Королёв сейчас гонял на стенде. У пятого на стеллажах лежал набор деталей: шпангоуты, обшивка, тяги, комплект крепежа. Шестое существовало только на кульмане, чертежи, синие линии на белом, и рядом, на табуретке, кружка с остывшим чаем и огрызок карандаша.

Шесть изделий. Два в месяц. Одиннадцать человек. Один стенд. Один Глушко. Это не было производством в том