Оттепель - Роман Смирнов

смысле, в каком Устинов понимал слово «производство»: конвейер, план, график. Это было ремесло, мастерская, и в мастерской этой каждое изделие знали по имени, как кузнец знает каждый меч, и каждое изделие отличалось от другого так, как отличаются братья: похожи, но не одинаковы.

Сталин остановился у кульмана с чертежами шестого. Рядом с кружкой лежал блокнот, раскрытый на странице с колонкой цифр и пометкой сверху, сделанной торопливым крупным почерком: «4-й дв. — прогон 3.VIII, расч. тяга 810, мин. допуст. 780». Почерк был Королёва — Сталин видел его один раз, на докладной записке, которую Королёв прислал через наркомат в апреле, и запомнил, потому что почерк был из тех, которые запоминаются: крупный, наклонный, буквы не дописаны, как у человека, у которого рука не успевает за мыслью.

Сегодня третье августа. Прогон четвёртого двигателя сегодня. Если пройдёт, четвёртое изделие будет готово через десять дней. Если прогорит, ещё неделя на переделку, и тогда четвёртое будет к концу августа. Пятое в сентябре. Шестое в конце сентября или начале октября. Шесть изделий к октябрю. Может быть, семь, если повезёт с двигателями. Может быть, пять, если не повезёт.

Чистяков стоял рядом, молчал, ждал. Не суетился, не объяснял того, о чём не спрашивали. Сталину это понравилось: люди, которые не заполняют тишину словами, обычно заполняют её работой.

— Передайте Сергею Павловичу, — сказал Сталин. — Второй стенд. Бетон, трубопровод, ёмкости для кислоты, измерительная аппаратура. Пусть составит заявку, я подпишу. И пусть подумает, кого ему нужно в помощь Глушко. Фамилию — мне, я решу.

Чистяков кивнул. Не записал — запомнил. И передаст, и Королёв услышит это сегодня вечером, и к завтрашнему утру заявка будет написана, потому что Королёв писал заявки так же, как Глушко наносил покрытие: быстро, точно и один раз.

Обратно через Москву, через центр, через набережную. Митрохин вёл молча. Охрана во второй машине, позади. Москва за стеклом была августовская, сухая, с горячим асфальтом, от которого воздух дрожал над перекрёстками, и в дрожащем воздухе этом ходили люди, несли сумки, вели за руку детей, стояли в очередях у магазинов, и на лицах у них было то выражение, которое бывает у людей на втором году войны: не страх и не отчаяние, а терпение, ровное, привычное, въевшееся в черты так, что уже неотличимо от самого лица.

Сталин сидел на заднем сиденье и думал о двух вещах, и обе вещи были про одно — про разницу между тем, что есть, и тем, что нужно.

Первое: тысяча труб в месяц к январю, кумулятивные снаряды для сорокапятки к октябрю, линейка боеприпасов к весне сорок третьего. Это Устинов. Это заводы, медь, люди, эшелоны. Это понятная работа с понятным результатом, и результат этот будет, потому что Устинов не обещает того, чего не может сделать.

Второе: два двигателя в месяц. Один Глушко. Один стенд. Чтобы стало четыре, нужен второй стенд, три месяца строительства. Нужен второй инженер-двигателист, а двигателистов в стране столько, сколько пальцев на одной руке, и каждый занят. Дать Королёву стенд, а бетон нужен на доты Карбышева. Дать инженера, а инженера придётся отнять у кого-то, у кого он тоже нужен. Всё нужно. Всего мало. И каждое «да» в одном месте оборачивается «нет» в другом, и «нет» это узнается не сразу, а через полгода, когда дот не построен или самолёт не полетел, и связать причину со следствием уже нельзя, потому что между ними — тысяча решений, каждое из которых казалось правильным в момент, когда принималось.

Глава 32

Отход

Обер-лейтенант Келлер отступал седьмой день. Не бежал — отступал: с позиции на позицию, от рубежа к рубежу, как учили в пехотной школе в Дрездене, где инструктор, гауптман Вебер, отслуживший на Западном фронте в ту войну, говорил курсантам: «Отступление — это наступление в обратную сторону. Такой же манёвр, такой же расчёт, такой же порядок. Побежал — погиб. Отошёл — выжил и завтра стреляешь.» Келлер не бежал. Келлер стрелял.

Батальон — то, что от него осталось: две роты из четырёх, триста десять человек из семисот, — держал позицию на гребне высоты 87,2, в четырёх километрах к северу от посёлка Апостолово. Позиция была удобная: гребень давал обзор на восемь километров, склон перед ним был открытый и пологий, и русские, которые шли с севера, должны были пройти этот склон вверх, под огнём, и каждый метр подъёма давал Келлеру секунду, а секунда на высоте — это попадание: сверху вниз стрелять легче, чем снизу вверх, голова, плечи, корпус, всё открыто.

Проблема была не впереди. Проблема была справа.

Четвёртого августа, в шесть утра, связной из штаба полка привёз приказ: «Отход на рубеж р. Каменка. Начало движения — 22:00.» Келлер прочитал, расписался в получении и положил приказ в планшет, к пяти предыдущим, каждый из которых начинался словом «Отход» и заканчивался названием реки, балки или посёлка, до которого нужно было дойти к рассвету. Каменка, ещё семь километров на юг. Ещё семь километров ближе к Никополю, и Келлер не знал, почему Никополь важен, — ему не докладывали про марганец и про броневую сталь, — но он знал, что каждый приказ на отход подписан командиром дивизии, а командир дивизии получает его от командира корпуса, а корпус от Клейста, и если Клейст отводит, значит, удержать нельзя, а если нельзя удержать, значит, нужно отойти так, чтобы завтра можно было удержать на следующем рубеже.

Семь дней назад русские прорвали первую линию южнее Кременчуга. Келлер был тогда в двадцати километрах левее, на спокойном участке, где полгода ничего не происходило, и первым признаком того, что происходит, был гул артиллерии с востока, тот низкий, непрерывный гул, который отличает артподготовку от обычного обстрела: при обстреле между залпами паузы, а артподготовка сплошная, залпы сливаются в одну ноту, и нота эта не стихает двадцать минут, и после неё наступает тишина, а после тишины пехота.

Русские прорвали первую линию за полчаса. Вторую за четыре часа, после подхода артиллерии. К вечеру первого дня в обороне 125-й пехотной дивизии была дыра шириной шесть километров и глубиной восемь, и в эту дыру входила русская пехота, а за пехотой танки, и танков было немного, двадцать — тридцать, но для дивизии, у которой противотанковых пушек осталось семь из двадцати четырёх, и тридцать танков было достаточно.

Клейст не стал затыкать дыру. Клейст отвёл 125-ю на промежуточный рубеж и перебросил на угрожаемый участок батальон из резерва, один, последний, больше не было.