Двадцать два несчастья – 6 - Данияр Саматович Сугралинов

Семьдесят четыре процента точности — не бог весть что, но очевидно, что из двух замеров с месячным интервалом Система выжимала максимум. При третьей диагностике, через те самые восемнадцать дней курса, точность наверняка подскочила бы еще выше, и тогда модель стала бы по-настоящему рабочим инструментом.

Но и сейчас цифры говорили достаточно. Восемнадцать дней минеральной воды, режима и ежедневных прогулок давали Михалычу то, чего не давали никакие таблетки: давление в норму без химии, печень в референс и пять процентов сверху к пятилетней выживаемости — казалось бы, мелочь, но когда речь об онкологии, каждый процент на вес золота. А ведь это только один курс. Два курса в год, как я и планировал, и через три года Михалыч из онкологического пациента с ворохом сопутствующих патологий превратился бы в крепкого мужика с контролируемыми рисками. Причем это была бы никакая не магия или чудо, а простая биология, помноженная на дисциплину и среду.

Вот что я собирался продавать в своем центре. Конкретный, измеримый результат, который можно показать на конкретных цифрах здоровья до и после. Впрочем, уверен, после нашего санатория и внешность улучшится, и самочувствие. Так что не только в цифрах дело.

Михалыч облокотился на перила, глядя на заросший парк. Ветер шевелил полу его куртки.

— Подумаю, — сказал он наконец. — Тема интересная.

— Сан Михалыч, — сказал я. — Не знаю, передал ли вам Чингиз, но дело тут не в деньгах и прибытке. Вернее, не только в них. Мы реально будем людей делать здоровее, причем надолго, если они будут следовать нашим рекомендациям. Дело благое, богоугодное.

— Подумаю, Сергей Николаевич, не дави. — Он покрутил пальцем в воздухе. — Не хочу братву привлекать, понимаешь? Хотел Еве, дочке моей, дело какое придумать, чтобы от меня не зависела.

— Сколько ей лет? — спросил я, нахмурившись.

— Двадцать семь. Закончила уже два вуза за границей, вернулась и все не может себя найти никак, понимаешь?

— А кто она по образованию?

— Что-то там с экономикой, бизнесом. Тебе тут такой человек не помешает, Сергей Николаевич.

— Допустим.

— Да ты не волнуйся, — сказал Михалыч. — Не сработаетесь, отправишь ее вон. Просто мою долю я хочу на нее записать. Мало ли… Пусть у нее будет что-то.

Он протянул мне руку, и я пожал. Ева так Ева.

Чингиз, молчавший все это время, сказал:

— Михалыч, а ведь дело-то реальное. Я бы и сам полежал — после вчерашнего.

— После вчерашнего тебе не санаторий нужен, а наркология, — сказал Рама.

Чингиз не обиделся, а только тяжко вздохнул.

На обратном пути Тайра Терентьевна семенила рядом, заглядывала Михалычу в лицо и спрашивала, понравилось ли ему. Михалыч сказал:

— Бабуль, погоди тарахтеть, такое дело с кондачка не решается. Обмозговать надо. А так да, водичка у вас что надо. Но насчет вложений… Когда надо будет — скажу Сергею Николаевичу, а он уже вам передаст.

Тайра Терентьевна не обиделась, только с надеждой посмотрела на меня.

Мы вернулись к машинам и остановились на площадке перед главным корпусом, тут Михалыч посмотрел на Витька. Тот кивнул, полез в карман и протянул мне ключ от машины.

— Это что? — спросил я.

— Это от «паджерика», — сказал Михалыч. — Твой он теперь, забирай.

— Сан Михалыч…

— Погоди, — пресек он мои отказы. — Ребята скинулись. Гвоздь — за то, что вытащил его с того света. Тощий — за то, что на дне рождения не дал подавиться. Все по чуть-чуть. На рыло и немного вышло, тем более тачка далеко не новая, две тыщи десятого. Но надежная! Так что прими от всей души.

Я посмотрел на ключи в своей руке, потом на внедорожник: темно-серый потертый металлик с рыжеватыми пятнами.

— Рабочая машина, Серый, не ссы, — затараторил Витек. — Не парадная и не понтовая. Дизель три и два, полный привод, двести с лишним тысяч пробега. На переднем крыле след от неудачной парковки, сорян, не успели вправить, там вмятинка с монету.

— И сколько такая? — поинтересовался я.

— По рыночным меркам машина тянула на миллион, может, на миллион сто, — ответил Витек и гыкнул: — Но нам досталась дешевле.

— Михалыч, я не могу это принять, — покачал головой я.

— Можешь, — сказал он. — По твоим дорогам на чем ездить — на лосе? Я видел, как мы сюда добирались. — И добавил не очень логично и коряво: — Без полного привода ты зимой тут сдохнешь пешком ходить!

— И это выяснили?

— Да че тут выяснять, если у тебя машины нет? — удивился Михалыч.

— Документы чистые, — добавил Витёк. — Один хозяин, сюда доехала своим ходом. Дизель. Кузов с лонжеронами, не пузотёрка какая-нибудь — крепкая, для наших дорог самое то. Обслуживалась у дилера до пятнадцатого года, потом — у нормальных людей. Подвеска перебрана полгода назад. Подвеска — зверь! Стойки новые, рычаги, сайленты. Турбина живая, масложора нет. Для этих дорог — идеально, Серый. Пользуйся!

Рама молча подошел и положил мне на плечо тяжелую, как кувалда, руку, сжал и убрал.

— За Гвоздя спасибо, брат.

Это было все, что он сказал.

Я стоял с ключами в руке и не мог выдавить ни слова. Стиснул ключи в кулаке и кивнул.

— Ладно. Спасибо.

— Не за что, — улыбнулся Михалыч. — Мы поехали. Чина, заводи. Рама, Витек — в машину. Сергей Николаевич, на неделе пообщаюсь с Евой и дам тебе свой ответ по этой теме, — кивнул он на здание санатория.

Они вчетвером загрузились в «крузак». Чингиз, заведя двигатель, опустил стекло и высунулся:

— Серый. Если что — ты звони. Ну и мы теперь предупреждать будем, а то местные орлы, когда в следующий раз приедем, тут уже ПВО поставят.

— Ага, — улыбнулся я. — Счастливо вам до Казани добраться.

«Крузак» развернулся на площадке, качнулся на колее и пошел к воротам. Черная корма мелькнула между бетонными столбами и исчезла за ельником.

Я попрощался с Тайрой Терентьевной и сел в «Паджеро».

Ключ вошел в замок зажигания с мягким щелчком; повернул — дизель завелся с первого раза, ровно, без рывков, глухим басовитым рокотом. Стрелка тахометра качнулась и встала на восемьсот оборотов.

Поправив зеркала, я пристегнулся, включил фары и тронулся. «Паджеро» шел мягко, уверенно, покачиваясь