Тот, кто видит долги - Павел Белянов

И вот это.

Огромное, холодное, безжалостное, которое смотрело на него семнадцать лет и не отвернулось ни разу.

— Дядь Марек, — сказала Аленка. — Ты плачешь?

— Нет, — сказал Марек. — Тут сыро.

Он вытер лицо ладонью и сел прямее.

— Слушай сюда, — сказал. — Если я это отдам, я останусь без нее. Совсем. Она мне больше не даст ни разу, даже пустяка, и не вступится, как на остановке. Я буду обыкновенный мужик, который видит нити и больше ничего.

— Это плохо?

— Это очень плохо, — сказал Марек честно. — Потому что мне после этого идти к Игнату. А он не человек, и без нее я против него никто.

Девочка помолчала.

— А если не отдавать?

— Тогда я не узнаю, что он просил. И не смогу ему напомнить. И он будет ходить и есть.

— И тебя съест.

— И меня съест, — согласился Марек. — Только позже.

Аленка сидела рядом, обхватив колени, и думала, сдвинув брови, и Марек ей не мешал.

— Дядь Марек, — сказала она наконец. — А тебе ее жалко терять?

Марек долго не отвечал.

— Да, — сказал он.

— Почему? Она ж злая.

— Она не злая. — Марек смотрел в темноту перехода. — Она никакая. Она как погода. Просто она… — Он поискал слово и не нашел хорошего. — Она меня знает. Понимаешь? Она единственная, кто меня всю жизнь знает целиком. Она знает, чего я стою. Она видела все, что я делал, и хорошее, и плохое, и как я на складе кричал «да» на пять секунд позже. Она все видела. И не отвернулась.

Аленка придвинулась и прислонилась к его боку.

— Я тоже тебя знаю, — сказала.

Марек сидел, чувствуя ее плечо у своего.

— Знаешь, — сказал он.

И потянулся к Силе.

Он не стал больше думать, и не стал прощаться, потому что прощаться с погодой глупо.

Он просто согласился.

И узел разжался.

Это не было похоже на воспоминание.

Воспоминание приходит из головы. А это пришло снаружи, и Марек не вспомнил ту ночь, а оказался в ней.

Ему девятнадцать. Ему очень холодно.

Он лежит щекой на бетоне, и бетон мокрый, и от него пахнет мочой и железом, и в полуметре от лица лежит раздавленный окурок с красным следом помады на фильтре.

Ниже пояса тепло и мокро. Марек знает, что это его кровь, и знает, что ее много, потому что она уже дошла до бедра. Боли почти нет, есть тяжесть, как будто в живот засунули утюг.

Он думает не про смерть.

Он думает: если бы я не поехал вечером, если бы я поехал утром. Потом думает: у меня в кармане жетон, я на нем домой хотел. Потом думает: мама придет с работы, а меня нет.

И вот тогда он слышит, что кто-то рядом.

Марек с трудом поворачивает голову.

В двух шагах стоит парень.

Тот самый. Марек его видит близко, снизу, и запоминает так, как запоминают только один раз в жизни: лет двадцати, лицо узкое, глаза светлые, на переносице царапина, куртка ему велика. В правой руке нож, обыкновенный кухонный, с деревянной ручкой, и лезвие мокрое.

Парень плачет.

Он стоит и плачет, всхлипывая, и весь трясется, и повторяет, торопливо, глотая слова:

— Ты чего, ты чего лег-то, вставай, ты чего… я не хотел, ты чего…

Он делает шаг ближе и приседает, и Марек видит его совсем рядом, видит слезы и мокрый нос.

— Я только куртку, — говорит парень. — Мне куртка нужна была и мелочь. Мне жрать нечего было, я третий день. Я только куртку, ты чего лег-то…

Он тянется, будто хочет помочь, и тут же отдергивает руки.

— Вставай! — говорит он громче, и в голосе плачет ужас. — Ну вставай, слышь! Слышь, ты! Я скорую вызову! Я сейчас, я…

И останавливается.

И Марек видит, как в этом мокром перепуганном лице что-то меняется. Как ужас за него превращается в ужас за себя.

— Не надо скорую, — говорит парень тихо. — Скорая приедет, а там менты. А у меня уже одна судимость.

Он садится на корточки и хватается за голову.

— Меня посадят, — говорит. — Насовсем. Меня посадят и я там сдохну, я в прошлый раз чуть не сдох…

Он раскачивается на корточках, и Марек, лежа на бетоне, смотрит на него и хочет сказать: не садись, беги. Но голоса нет. Из горла идет только воздух со свистом.

И тогда парень начинает просить.

Он делает это не как в книжках. Он не встает на колени, не поднимает рук к небу. Он сидит на корточках у стены, обхватив голову, и бормочет себе под нос, быстро, как бормочут в бреду:

— Господи, пусть меня не найдут. Господи, пусть меня никогда не найдут. Пусть никто не узнает, что это я. Пусть меня никто не найдет, никогда, слышишь, никогда, пусть меня не найдут…

Он повторяет это раз десять, все быстрее, и слова слипаются в одно.

И вокруг него загорается желтое.

Пять лучей. Тонкие линии света, сплетенные из ничего, обхватывают его коконом, и парень этого не видит. Он сидит внутри этого света, зажмурившись, и бормочет, а свет держится вокруг него и дышит.

А Марек видит.

Марек лежит в полуметре, на боку, в своей крови, и видит эту пентаграмму так близко, что мог бы дотронуться, и видит, как в ней качается лицо парня.

И видит еще одно.

Он видит, что там, за светом, в глубине перехода, что-то есть.

Оно не имеет вида. Оно огромное, и оно внимательное, и оно наклонилось к желтому свету и к тому, кто внутри, и смотрит на него.

Оно пришло не к Мареку.

Оно пришло на голос того, кто просил.

Свет гаснет.

Парень падает на бок, как падают в обморок, и лежит секунду, потом вскакивает, дико озирается, вытирает лицо, роняет нож, поднимает, снова роняет — и убегает.

Его шаги гремят по бетону, и еще долго слышно, как он бежит по гаражам и как отдается эхо, и потом все.

И становится тихо.

Марек остается один.

Он лежит на бетоне, и в полуметре от лица окурок с помадой, и он чувствует, как из него уходит тепло — не струйкой, а толчками, в такт сердцу, и с каждым толчком становится дальше от всего.

И он понимает, что сейчас умрет.

И он понимает еще одну вещь, и вот эта вторая — хуже.

Он понимает, что никто не узнает.

Никто не идет по гаражам. Никто не выйдет утром в этот переход раньше девяти. Он умрет тут, в