Тот, кто видит долги - Павел Белянов

— Слушай меня, — сказал он. — Ты ошибешься. Не сейчас, так через год, не через год, так через десять. Я ошибался триста раз. Я на прошлой неделе поленился проверить то, что мне сказали, и человек умер. — Он сказал это глядя перед собой. — Так вот, это не значит, что смотреть не надо. Это значит, что смотреть надо в четыре глаза. Ты и я. Ты видишь то, чего я не вижу, а я знаю то, чего ты не знаешь. Порознь мы дураки, а вместе, может, и справимся.

Аленка думала долго.

— Ладно, — сказала она наконец. — Когда пойдем?

— Дай мне два дня, — сказал Марек. — Мне надо кое-что записать.

Два дня он писал.

Сел за стол, достал новую тетрадь, самую последнюю, чистую, и стал записывать все с начала: как его пырнули в переходе за гаражами семнадцать лет назад из-за куртки и мелочи. Как он лежал на бетоне. Как пришло огромное и внимательное и подобрало его. Как он утром встал целый и стал видеть нити.

Он писал про Веру с Литейной и про перерезанную нить с его собственным узлом. Про жетон и записки. Про Витька, которого не смог найти зимой и вытащил в апреле. Про Ремеза, про Тихого, про склад. Про Аленку, про Дубраву, про то, что Тихой отдал за дочь. Про Ольгу, про то, что девочка ошиблась, а виноват он. Про Марту, про козы, про калитку. Про Кузнечную и двенадцать человек. Про то, что сказал первый перед смертью.

Он писал два дня, мелко и аккуратно, а Лиза приносила ему еду, а он забывал есть.

Витек как-то заглянул через плечо.

— Ты чего это? — спросил. — Роман, что ли, пишешь?

— Опись, — сказал Марек.

— Чего опись?

Марек не ответил.

Он делал это по одной простой причине, и говорить ее вслух не хотел.

Он собирался лезть в собственную память, и он не знал, чем за это возьмут. Он пятнадцать лет смотрел, как Сила берет с людей то, ради чего они и просили. Тамара выпросила день с мужем и потеряла сорок лет памяти о нем. Настя выпросила любовь и лишилась способности любить. Ольга выпросила справедливость и стала терять сына по кускам.

Он собирался просить память.

И если она возьмет по своему обыкновению, то возьмет память.

Так вот, пусть тогда останется хоть бумага.

Вечером второго дня он поставил точку, закрыл тетрадь и завернул ее в целлофан, а потом положил под половицу, к деньгам.

— Лиза, — сказал он. — Иди сюда.

Она пришла.

— Смотри. Вот тут, под третьей доской от печки, лежит тетрадь. Если со мной чего случится — она твоя. И если я вернусь не такой, как ушел, тоже твоя.

Лиза побледнела.

— Это как — не такой?

— Ну если забуду что-нибудь, — сказал Марек. — Или все.

— Марек…

— Не спорь, — сказал он. — Просто запомни: третья доска от печки. И еще одно запомни, самое главное.

Он посмотрел ей в глаза.

— Если я вернусь и не буду помнить, кто такая Аленка, — сказал Марек, — ты мне не рассказывай. Ты просто дай мне эту тетрадь и уйди из комнаты.

Уходили на другой день, в четыре утра.

Аленка спала стоя, пока Марек застегивал ей куртку. Витек стоял в сенях с топором в руках — Марек не велел ему идти, и парень с этим не спорил, но и не ложился всю ночь.

— Вы это, — сказал Витек. — Вы там…

— Я знаю, — сказал Марек.

Лиза вышла на крыльцо и стояла, обхватив себя, и смотрела, как они идут через двор к калитке.

— Марек! — окликнула она.

Он обернулся.

— Вы вернитесь, — сказала Лиза. — Оба. Мне тут одной не с кем разговаривать, кроме Витьки, а он дурак.

— Постараемся, — сказал Марек.

Они пошли по темной дороге к автобусу, мужик и девочка, и за спиной у них в поле, на бугре, стоял свежий крест с одним словом.

Глава двадцать третья. Что было в переходе

В автобусе Аленка спала у него на плече, а Марек смотрел в окно и повторял про себя порядок действий.

Смотреть будет она. Лезть будет он. Если пойдет не так, он ее выносит, и все, и больше они туда не возвращаются никогда.

Он проговорил это раз двадцать и все равно знал, что придумывает себе спокойствие.

Приехали к семи. Утро было мокрое, серое, и город еще толком не проснулся — только автобусы гремели пустые и дворники скребли у магазинов.

От остановки шли пешком. Мимо рынка, мимо гаражей, по той самой дороге, которую тело Марека помнило лучше головы.

— Дядь Марек, — сказала Аленка на середине пути. — А если я твой узелок разожму и там будет что-то плохое?

— Там точно будет что-то плохое.

— А если очень плохое?

Марек остановился и присел перед ней.

— Слушай, — сказал. — Я тебе так скажу. Плохое там уже есть. Оно там семнадцать лет лежит и все семнадцать лет мне мешает. Я из-за него не мог даже подумать про того, кто меня зарезал. Понимаешь? У меня в голове стенка, и за стенкой не пустота, а комната, и в комнате что-то заперто.

— И ты хочешь ее открыть.

— Мне надо ее открыть. — Он поправил ей шапку. — Потому что за той стенкой лежит слово, которое Игнат сказал в ту ночь. И если я его вспомню, я смогу с ним работать. А если нет, он будет ходить и жрать, пока не сожрет всех, включая тебя.

Аленка кивнула.

— Тогда пойдем, — сказала.

Гаражи стояли те же. Ряд за рядом, ржавые створки, битый шифер, лужи в колеях.

Переход открылся сразу за поворотом — короткая бетонная пасть под насыпью.

Аленка встала за десять шагов и дальше не пошла.

— Много, — сказала она.

— Старые нити?

— Ага. — Девочка вглядывалась. — Их больше, чем в тот раз. Или я лучше вижу теперь. Дядь Марек, они шевелятся.

Марек посмотрел сам. Он не видел ничего: черный проем, сырой бетон, мусор у входа.

— Как шевелятся?

— Не как живые, — сказала Аленка. — Знаешь, как трава под водой. Река идет, а трава лежит и качается. Вот так.

— Они нас видят?

Она долго молчала.

— Они нас чуют, — сказала. — Дядь Марек, они не злые. Они просто старые очень. Им все равно.

Вошли.

Внутри было темнее, чем на улице, и на несколько градусов холоднее. Пахло сыростью, мочой, старым бетоном. Стены исписаны в четыре слоя, поверх старых надписей новые, поверх тех еще новее, и разобрать уже ничего было нельзя.

Марек прошел до середины и остановился там,