Тот, кто видит долги - Павел Белянов

— И что ты ответил?

— А что я ей отвечу? — Геннадий поднял голову, и глаза у него были больные. — Что я девять лет у ее школы стоял и не мог позвать? Она мне не поверит. Она мне скажет, папа, не сочиняй, и будет права.

Он взял лопату и встал.

— Ладно, — сказал. — Копаем.

Крест делал Витек.

Он взял две сосновые доски, обстругал, сколотил и потом полдня выжигал надпись гвоздем, накаливая его в печке. Работал медленно, портил, начинал заново. Лиза его не трогала.

На кресте вышло одно слово.

ПЕРВЫЙ

— Может, еще чего написать? — спросил Витек. — Годы там. Обычно ж пишут.

— Каких годов? — сказал Марек. — Мы не знаем.

— А хоть год смерти.

Марек подумал.

— Год смерти напиши, — сказал. — Это мы знаем.

Аленка не разговаривала с ним четыре дня.

Она не капризничала, не отворачивалась. Она отвечала, когда спрашивали, ела, что дадут, и слушалась. Просто перестала с ним говорить сама. За четыре дня она не задала ни одного вопроса, а раньше задавала по сотне в день.

Марек знал, в чем дело, и не подходил, потому что не умел с этим. Он пятнадцать лет объяснял людям цену, и все его умение не годилось на то, чтобы поговорить с обиженным ребенком.

На третий день он попробовал.

Она сидела на крыльце с ведром, чистила картошку — сама выпросила, чтоб не сидеть без дела.

Марек сел рядом.

— Аленка.

— Что?

— Ты на меня злишься.

Она не ответила, только застучала ножом быстрее.

— Скажи, чего ты злишься. Вслух.

Девочка бросила нож в ведро.

— Я могла! — Голос у нее сорвался. — Я могла помочь! Я один раз уже деду подкручивала, я умею! А ты меня схватил и понес, как маленькую!

— Ты и есть маленькая.

— Мне двенадцать!

— Двенадцать, — согласился Марек. — И ты бы взяла у Силы, и через две секунды лежала бы на бетоне без сознания. И он бы съел тебя, а потом деда, а потом меня, потому что я бы над тобой стоял и не ушел. Втроем бы легли.

Аленка молчала, глядя в ведро.

— Ты этого не знаешь, — сказала она наконец.

— Не знаю, — сказал Марек. — Может, ты бы его и удержала. Но я это узнать не хотел. Мне хватило, что я один раз в жизни попробовал угадать и опоздал на пять секунд, и двух пацанов закопали.

Девочка притихла.

— Каких пацанов?

— Славу и Гриню. Лизиных.

Она долго сидела.

— Дядь Марек, — сказала. — А если я вырасту и все равно не смогу? Вот вырасту большая, а меня все равно будет вырубать. И я никогда никому не помогу.

Марек посмотрел на нее.

— Тогда будешь смотреть, — сказал он. — И говорить мне, что видишь. Ты знаешь, сколько ты за эти месяцы сделала одним смотрением? Ты Витька нашла. Одиннадцать человек нашла, которых первый девять лет искал. Ты надкус увидела, которого я не разглядел, а я пятнадцать лет с нитями.

— Я и ошиблась, — сказала Аленка тихо.

Марек замер.

— Когда?

— Не знаю. — Девочка ковыряла картошку. — А только я думаю, что ошиблась. Не помню где, а чувствую, что было. Ты мне не говоришь, а я чувствую.

Марек сидел на крыльце и смотрел на грязное апрельское поле.

— Все ошибаются, — сказал он.

— И ты?

— И я. Больше всех.

Хоронили в субботу, с утра.

День вышел не по погоде хороший. Небо отмылось, стало высокое, синее, и с бугра было видно далеко — поля, деревню, дорогу и лес на горизонте. Земля парила. Пахло прелой травой и мокрым деревом.

Гроб не делали, не из чего. Завернули в покрывало и в кусок брезента, и Марек с Витьком и Геннадием на веревках опустили в яму.

Стояли: Марек, Лиза, Витек, Геннадий и его дочка Катя, приехавшая с отцом, — молчаливая девочка в куртке не по размеру, которая держалась от всех на два шага и смотрела в землю. Дед Пахом пришел и стал в стороне, сняв шапку.

И Аленка.

Она поднялась на бугор последней, огляделась и потянула Марека за рукав.

— Дядь Марек, — сказала. — Тут много народу.

Марек оглянулся. У ямы стояло семь человек и он восьмой.

— Сколько? — спросил тихо.

— Одиннадцать, — сказала Аленка. — Они на той стороне ямы стоят. Все пришли.

Марек стоял с лопатой в руках и смотрел на пустой край могилы.

Там было пусто. Прошлогодняя трава, глина, вывернутая лопатой, и весеннее небо над бугром.

— Все одиннадцать? — сказал он.

— Все. И тот, размытый, его двое под руки держат. — Девочка помолчала. — Дядь Марек, они шапки сняли.

Марек стоял, и его начало трясти, и он ничего не мог с этим сделать.

Человек, у которого не было имени.

Человек, чье лицо не помнила ни одна живая душа, включая его самого. Который двадцать лет ходил по городу и его забывали через минуту после разговора. Который девять лет ждал возможности расплатиться, дождался и потратил себя на одного из двенадцати.

И на похороны к нему пришли те самые двенадцать. Одиннадцать невидимых и один живой.

Никто в целом свете не мог их увидеть. Только девочка двенадцати лет, стоящая рядом с ним.

— Скажи им, — выговорил Марек. — Скажи, что я их вижу. То есть не вижу, а… скажи, что я знаю, что они тут.

Аленка сказала.

Потом послушала и повернулась к Мареку.

— Они говорят, они бы и не пришли, — сказала она. — Они говорят, они его девять лет проклинали каждый день. А вчера ночью собрались и решили прийти.

— Почему?

— Потому что больше некому, — сказала девочка. — Они так и говорят: больше некому.

Закапывали втроем, по очереди, а Пахом крестил каждую лопату.

Крест вкопали в изголовье. Витек постучал по нему кулаком, проверил, не шатается.

ПЕРВЫЙ, а под этим — год.

— Речь-то говорить будем? — спросил Витек.

— Не умею я речи, — сказал Марек.

— А надо.

Марек постоял, глядя на свежую глину.

— Ладно, — сказал.

Он не знал, что говорить. Он никогда никого не хоронил из своих, потому что своих у него не было, а на клиентских похоронах он стоял в стороне и уходил не прощаясь.

— Он мне жизнь спас, — сказал Марек. — На складе, в феврале. Заплатил за это рукой и годами и после этого еще два месяца прожил. И умер, вытащив человека, которого сам когда-то со свету убрал.

Он помолчал.

— Он был не хороший человек, — сказал Марек. — Он сам так говорил. Он двенадцать душ загубил за одну ночь, потому что испугался, и потом девять лет