Тот, кто видит долги - Павел Белянов

— Тут. — Первый показал палкой. — Вон, у третьего склада, где кран. Там они меня в кольцо и взяли.

Аленка вылезла из машины, встала между ними, взялась за руку Марека и посмотрела в темноту.

И сразу сказала:

— Ой.

— Что?

— Их много. — Голос у нее был удивленный, не испуганный. — Дядь Марек, тут этих дырок много. Двенадцать. Нет, одиннадцать. Двенадцатая какая-то не такая, она размытая.

Первый закрыл глаза.

— Живы, — сказал он. — Девять лет тут.

— Они прямо тут? — Марек всматривался в темноту и видел только бетон и остов крана.

— Тут. — Девочка вертела головой. — Они в том доме, где стены без крыши. Сидят кучей. Дядь Марек, они на нас смотрят.

Пошли к складу.

Марек шел первым, за ним, тяжело переваливаясь, старик, и Аленка держалась за куртку Марека и шептала: левее, тут ямка, тут стекло.

Внутри склада не было крыши, только стены и небо в проломе. На бетонном полу лежал мусор, кострище, старые тряпки. И еще стояли вещи, аккуратно расставленные: пять или шесть ведер, чайник, какие-то ящики вместо стола, лежанки из паллет с натасканным тряпьем.

Обжитое место. Тут жили годами.

— Они вокруг нас, — сказала Аленка тихо. — Дядь Марек, они встали и вокруг нас стоят.

Первый вышел на середину и остановился.

— Я знаю, что вы меня не видите и не слышите, — сказал он в пустоту. Громко, насколько мог. — Я вас тоже не вижу. Я вас стер девять лет назад. Меня звать никак, имени у меня нет, но вы меня, наверно, помните, я тот, за кем вас Ремез послал.

Тишина в разбитом складе.

— Они шумят, — сказала Аленка. — Дядь Марек, они очень шумят. Они кричат все сразу.

— Что кричат?

— Не разберу. — Девочка сморщилась. — Много сразу. Злые.

— Скажи им, — велел первый, — что я пришел заплатить.

Аленка повторила, звонко, в пустоту.

И потом сказала:

— Замолчали.

Дальше говорили через ребенка, и это был самый странный разговор в жизни Марека.

Аленка стояла посреди склада, слушала того, кого не было, и переводила. Она путалась, повторяла, иногда говорила «я не так поняла» и переспрашивала. Ей было двенадцать лет, и она переводила слова двенадцати мертвых-живых мужиков, из которых половина ругалась матом, и она эти слова тоже честно повторяла, а Марек не одергивал, потому что было не до того.

Смысл выходил такой.

Их было двенадцать. Первые месяцы они пробовали жить, кто как мог: ходили домой, стояли рядом с женами, спали в собственных постелях, ели с собственных столов. Двое сошли с ума. Один ушел и не вернулся, про него говорили, что он лег на рельсы, только рельсы его не взяли — поезд прошел, а он остался стоять.

Потом они сбились сюда, на Кузнечную, потому что тут их и сделали, и потому что тут никто не ходит.

— Они говорят, у них тут порядок, — переводила Аленка. — Они говорят, они дежурят по очереди, чтоб кто-нибудь всегда был у входа. Они говорят, что четверо уже плохие. Ой. Дядь Марек, они говорят, что четверо начали растворяться и один уже почти совсем.

— Это который размытый? — сказал Марек.

— Ага. Они говорят, что он два года не разговаривает и не узнает никого.

Первый стоял и слушал, опустив голову.

— Скажи им, — сказал он наконец, — что я могу вытащить одного. Одного из двенадцати. Больше не могу, у меня нет.

Девочка сказала.

И потом долго молчала, слушая.

— Ну? — не выдержал Марек.

— Они не удивились, — сказала Аленка растерянно. — Дядь Марек, они говорят, что у них есть список.

— Какой список?

— Ну кого первым. — Она вслушивалась. — Они говорят, они его девять лет назад составили. Сразу, в первый год. На случай, если кто-нибудь придет и сможет вытащить одного. Они говорят, чтоб потом не драться.

Марек стоял в разбитом складе и чувствовал, как у него по спине идет холод.

Девять лет. Двенадцать человек, которых нет, составили очередь на случай чуда. И жили с этой очередью девять лет, и не подрались.

— Кто первый в списке? — спросил он.

Аленка послушала.

— Дядя Гена, — сказала. — Геннадий, они говорят. Ему было двадцать четыре, а теперь тридцать три. Он говорит, что не пойдет.

— Почему?

— Он говорит, пусть Николая, у него мать живая. — Девочка вслушивалась и морщилась. — А Николай говорит, у меня мать восемьдесят два года и она меня все равно не помнит, а у тебя дочка. Дядь Марек, они спорят.

— Из-за чего?

— Из-за дочки. У дяди Гены дочка. Ей было три года, а теперь двенадцать. — Аленка вдруг замолчала. Потом сказала тихо: — Как мне.

Марек посмотрел на первого.

Старик стоял, опершись на палку, и по лицу его ничего нельзя было прочесть.

— Долго они спорить будут? — спросил Марек.

— Уже все, — сказала Аленка. — Они решили. Дядю Гену.

— Он согласен?

— Он плачет, — сказала девочка. — Дядь Марек, он говорит, что девять лет к дочке каждый день ходил. Он говорит, он у школы стоял, а она мимо шла. Он говорит…

Она замолчала и вдруг заплакала сама.

— Ну-ну, — сказал Марек, притянув ее к себе. — Тише.

— Он говорит, она в прошлом году спрашивала маму, был ли у нее папа, — выговорила Аленка в его куртку. — А мама сказала, что не было. Что она ее одна родила.

Первый шагнул вперед.

— Хватит, — сказал он резко. — Марек, забирай ребенка к выходу. Спроси только, где он стоит.

— Прямо перед вами, — сказала Аленка, шмыгая. — Шаг вперед и рука.

Старик протянул здоровую руку в пустоту.

Постоял так.

— Ну, здравствуй, Геннадий, — сказал он. — Я тебя, парень, девять лет искал, чтоб вот это сделать. Не серчай на меня, если сможешь. Хотя серчай, ты в своем праве.

Марек отвел Аленку к пролому в стене и там встал, держа ее за плечи. Она не рвалась, только смотрела туда, в темноту, и он чувствовал, как она вся напряглась.

Первый сел на бетон. Просто опустился, потому что стоять больше не мог, и остался сидеть, вытянув руку вперед.

Марек знал, что тот делает.

Он выкладывал перед Силой все, что у него осталось. Не память о себе — ее у старика забрали давно, его и так никто не помнил. Не лицо — лица тоже не было. Оставались годы, оставалось то, что еще держало в нем человека, оставалось само его присутствие в мире.

И он это отдал, целиком, не торгуясь.

Марек увидел, как это пошло.

Он не видел Геннадия. Он видел старика — как тот вдруг обмяк, будто из него вынули палку, как голова свесилась на грудь, как рука дрогнула и упала.

А